Книга Вот и я, Люба!, страница 25 – Мара Евгеника

Радует то, что девонька моя не пытается совершить падеж из моих рук на пол, даже впервые обнимает меня за шею.

Все дорогу до спальни жмакаю тельце своей Данаи своими ручищами, не хочу, чтобы её пыл остыл.

Положив свою куколку на кровать, распахиваю полотенце.

Люба как обычно смотрит на меня широко распахнутыми глазами, в которых плещется смущение и стыд. Щеки моей Данаи, раскрасневшиеся после бани, идут пятнами. Губки Любонька нервно покусывает.

— Знаешь, Любаша, мне нравится твоя стыдливость. Вот прямо прёт меня от неё. Я тебя еще больше хочу, видя, твоё стеснение, — произношу, раздвигая её ножки и опускаясь между ними на колени.

— С-с-с-те-па, м-м-м-мо-жет не надо? — тихим срывающимся голосом произносит моя награда.

— Надо, Люба, надо! — выдаю я и припадаю к ее нежному лону.

В ответ на первое прикосновение к ее нижним губкам слышу протяжное "аааххх".

Страстное Любушкино междометие подаёт в мой мозг сигнал к действию.

В этот раз совсем мне не хочется брать ее страстным атакующим напором, наоборот, есть желание к неспешному и релаксирующему соитию.

В таком приятно не суетливом темпе мы оба одномоментно приходим к финалу. Я ещё в самый первый раз обратил внимание на Любушкин оргазм. Он сильно отличается от тех, которые мне всегда нравились — громкие и ярко проявленные.

Да, именно такие у меня и были в приоритете. С партизанками скучал я. А вот от импульсивных партнерш, выгибающихся и громко кричащих на все лады, прямо крышу сносило. Если она еще и непристойности выдавала без всякого стеснения, то усе, мадам я навеки ваш…Если не навека, то хоть на время или до третьего бабского косяка.

Любашин же оргазм это прямо кошачье урчание, мурчание, фырчание под мягкие и нежные стоны, больше напоминающие шелест морского прибоя.

В этот раз наслаждаясь оргазмом моего спасеныша, мне так и хотелось промурлыкать ей на ушко с некоторым отхождением от текста оригинала: "Утомленное солнце нежно с морем прощалось, в этот час ты сказала слова любви".

После пика удовольствия в очередной раз обращаю внимание, что Люба порывается улизнуть из постели.

Во время ловлю её своей рукой и уже двумя прижимаю к своему телу, устраиваю головушку беглянки на своём плече, мягко прохожусь рукой по шикарным округлостям, тихо шепчу в ушко лёгкие непристойности.

— Мурчалочка, у тебя очень красивая и сочная кисуля и клиторок прямо сахарный, так и хочется его снова полизать. Я, кстати, на одной из булочек поставил свой фирменный знак, да и ещё на левой груди. Теперь ты, Любаша, помечена мной, и к тебе ни один самец не подойдёт.

— Скажи мне свое отчество, Степа…

— Григорьевич, Любушка.

— Степан Григорьевич, тебя мама в детстве головой случайно не роняла? Какие самцы? Ну, чего ты несешь и творишь? А если мне, вдруг, к врачу придётся идти, я что скажу, что на меня дикий кобель по имени Степка напал? — тихо так, вкрадчиво, мне, как полному дебилу, говорит Любаша тоном психиатра и в дополнение, постукивает своим кулачком по моей головушке.

Я резко переворачиваю её на спину и совершенно захватническим движением занимаю позицию сверху, нависая над своим спасенышем. Чмокаю её громко в кончик носа и в дополнение облизываю его языком.

— По словам маменьки, она меня точно не роняла, но родительница моя уверена, что за аистом все же числится такой грешок, — смеясь пересказываю вчерашний разговор с мамой. — В моем фирменном знаке нет ничего постыдного. Врачу так и скажешь, что это древний тотем волков, этакая инициация — обряд, знаменующий переход индивидуума на новую ступень развития в рамках какой-либо социальной группы или мистического общества.