Книга Счастье в 50. Драмы больше нет, страница 60 – Мара Евгеника

— Сегодняшнее судебное заседание, на мой взгляд, прошло отлично. Все складывается в нашу пользу. Карпович проигрывает.

Киваю, но внутри меня – буря.

И не из-за суда, не из-за этих бесконечных бумаг… Из-за НЕГО. Из-за Орлова.

Мои пальцы сами тянутся к телефону, будто ища спасения. Сообщение от Назара горит на экране: “Муза, береги себя и малышку. Пиши мне. Переживаю за вас”.

Всего несколько слов. Сухих, скупых. Но я “чувствую” их. Прямо сейчас ощущаю, как генерал сжимал телефон, прежде чем отправить сообщение, как его он останавливал себя, хотя хотел написать больше. Но… Не смог. Не стал торопиться…

Отвечаю, и буквы плывут перед глазами: “Спасибо! Я тоже переживаю за тебя. Береги себя!”

И тут же – вибрация. Новое сообщение от Назара: “Ты точно в порядке? Если что-то случится – сразу звони.”

Читаю сообщение генерала в дцатый раз. Сжимаю пальцами телефон так, что под подушечками возникает ощущение треска стекла.

“Чужой мужчина обо мне заботится. А тот, с которым я прожила всю жизнь – нет”, – и этой мысли мое сердце сжимается до размера грецкого ореха и у меня во рту появляется горечь.

С ощущением этой горечи возвращаюсь в клинику. Сев на диван в своем кабинете, пью маалокс и глажу разбушевавшуюся малышку.

Впервые за все годы светлые стены давят на меня, как саван, обволакивая со всех сторон, не оставляя ни единой лазейки для побега.

Немного придя в себя и купировав изжогу, иду на прием, который мне все тяжелее вести. Резкий запах антисептика жжет ноздри, напоминая, что здесь нет места слабости, что любая дрожь в пальцах, любой срыв голоса – признак некомпетентности.

Перед приемом первого пациента некоторое время сижу за столом, стиснув зубы и заставляя себя сосредоточиться.

Вернувшись уже вечером в свой кабинет, пью ромашковый чай и заполняю документы, но цифры и строки от усталости сливаются в одно серое пятно, пока...

— Муза…

От работы меня отрывает голос: низкий, привычный, как старая рана, которая никогда не заживёт.

Узнаю его сразу, даже не поднимая головы.

По моему телу пробегает нервная дрожь и рассыпаются мурашки – не от страха. Нет…

От чего-то более острого, болезненного и ядовитого.

Поднимаю глаза и вижу Карповича. Он стоит в дверях. Его пальцы до белых костяшек сживают портфель, будто это не кожаный аксессуар, а глиняный, который он вот-вот раздавит в пыль.

Лицо Дениса напоминает каменную маску. И только глаза…

В его глазах арктический холод, злоба и раздражение, словно он уже продумал каждый следующий шаг, каждое слово, которое заставит меня сломаться.

— Нам нужно поговорить, – чеканит каждое слово Карпович.

Сижу без движения, будто приросла к креслу попой и ногами к полу.

Мое сердце бешено колотится в висках, глухо, как барабанная дробь перед расстрелом.

— Я не собирался разводиться, – говорит Денис спокойно, но в каждом его слове – сталь. – И уж тем более делить что-то.

Сжимаю кулаки до боли. Ногти впиваются в ладони.

— Поздно, – мой голос тише шепота, но в нем все равно слышны уверенность и сила.

Карпович делает шаг вперед. Воздух между нами сгущается настолько, что его можно потрогать рукой.

— Муза, ты серьезно думаешь, что в нашем возрасте ребенок – это нормально? – его голос шипит, как раскаленное железо в воде. – Нет, Муза, это проблема.