Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 29 – Елена Львова

— Слушайся дядю, — шепчу ему. — Я очень быстро.

И ухожу, не оглядываясь. Потому что, если обернусь и увижу большие, доверчивые глаза сына, ноги прирастут к полу.

На улице уже заметно стемнело. Ветер крепчает, тянет с севера, предвещая недоброе. Я завожу УАЗ и выезжаю на трассу. В радиоэфире диспетчер передает: обещают усиление ветра до штормового, снегопад, пургу к ночи.

«Успею, — упрямо думаю я, прибавляя газ. — Прооперирую и сразу назад. Точно успею, не в первый раз».

На дальнем стойбище все оказывается хуже, чем я ожидала. У Чемпиона не просто заворот, а заворот, осложненный перитонитом. Операция в полевых условиях, при свете керосиновой лампы и в стужу, затягивается. Я работаю на автомате: разрез, поиск перекрученного участка кишки, резекция, анастомоз, промывание брюшной полости. Каждая минута на вес золота, и не только для оленя.

Когда я накладываю последний шов и ввожу антибиотик, небо уже становится свинцово-черным. Снег идет не хлопьями, а колючей, горизонтальной метелью. Настоящая, нешуточная пурга.

— Наталья Петровна, оставайтесь ночевать, — уговаривает меня Семен Чингис, указывая на теплую ярангу. — До поселка сейчас — самоубийство. Дорогу уже за полчаса замело так, что и на оленях не пройти.

— Я проскочу, — говорю я, уже упаковывая инструменты. Голос звучит хрипло от усталости. — Мне нужно обязательно вернуться. Там ребенок остался.

— Да позвоните, предупредите! Пусть переночует у пастухов…

— Не уговаривайте, — перебиваю я его. — Я проскочу, Семен. Не в первый раз.

Он качает головой, но не спорит. Здесь все знают мой характер. Знают, что переубеждать бесполезно.

Я выезжаю на трассу. Вернее, на то, что было трассой три часа назад. Теперь это просто белая равнина с едва угадывающейся колеей. УАЗ ревет, продираясь сквозь снежную кашу. Видимость метров пятьдесят, не больше. Фары выхватывают из мрака только бешеный круговорот снежинок.

Я еду, стиснув зубы. В голове только одна мысль — Ваня. Надо позвонить. Протягиваю руку к телефону — нет сети. Это ожидаемо.

Рация. Нужно попробовать вызвать диспетчера на базе. Где рация? Я смотрю на привычное место между сиденьями — пусто. Черт! В спешке, когда оставляла Ваню и хватала хирургический набор, не забрала рацию из своего служебного УАЗ, который сейчас стоит в гараже. А в этом, личном, рации нет. Идиотизм. Непростительная халатность.

Я бью ладонью по рулю. Холодное отчаяние подползает к горлу. Я одна в пургу без связи А впереди еще километров двадцать самого тяжелого участка, где дорогу всегда заносит в первую очередь.

«Ничего, — бормочу я себе под нос, как мантру. — прорвемся. На секунду я вижу картинку: УАЗ, занесенный по крышу. Ваня ждет. Я моргаю. Нет. Не сегодня.».

Машина идет, буксует, срываясь в рыхлый снег с колесных арок. Я вожу баранкой из стороны в сторону, пытаясь поймать жесткое дно. Двигатель воет на пределе.

И вот впереди новый перемет. Не просто сугроб, а целая снежная дюна, наметенная поперек дороги ветром, высотой по капот.

Я разгоняюсь и врезаюсь в него. УАЗ взрывает снежную массу, проходит метр, два и замирает. Колеса беспомощно воют, роя ямы в пушистой белизне. Назад, разгон — еще попытка. Та же история. Застряла намертво.

Я сижу в кабине, слушая вой ветра. Прошло намного больше двух часов. Наверняка прошло.