Книга Босс в Тундре. Минус 40 и без плана Б, страница 36 – Елена Львова

Ответа у меня для нее нет. Но для себя я понял, что не сделал это ради нее. Я сделал это, потому что не смог вынести иного варианта. Потому что страх перед ее смертью и перед своим малодушием оказался сильнее страха перед пургой. Это был побег, а не подвиг.

Тело требует простых, ясных действий. По привычке я говорю в тишину:

— Алиса, поставь чайник.

Тишина отвечает так убедительно, что мне становится неловко даже перед этим молчаливым чайником. Я смотрю на эмалированную махину, стоящую на плите, как на предателя.

— Ну, конечно. Тут даже умный дом не выжил бы, — констатирую я вслух, и от звука собственного голоса в пустом доме становится смешно.

Я иду на кухню, рукой включаю свет, наполняю чайник водой из-под крана и ставлю на газовую плиту. Щелчок конфорки, синее пламя. Беру большую кружку с оленями, насыпаю заварку. Руки больше не дрожат. Пальцы уверенно держат ложку, крышку чайника.

Чайник начинает шипеть, затем завывать. Я, наливая кипяток, обжигаю палец и тихо матерюсь. А потом улыбаюсь.

Спасибо, что живой, как говорится. И она живая… Для одного дня более чем достаточно.

— Наталья Петровна, вы бы полежали, — говорит Надежда Павловна, глядя на меня поверх очков. У нее оправа строгая, черная, и взгляд поверх нее всегда выходит осуждающим, даже когда она просто интересуется моим самочувствием. — С переохлаждением не шутят, и давление скачет. Куда вы намылились?

— Домой.

— Успеете домой. Организм не железный.

Я молчу. Потому что организм, может, и не железный, но у меня сын, и дома я гораздо быстрее смогу восстановиться. Там моя подушка, мой плед, мой диван — места, где разрешается болеть. Здесь, в больничном кабинете, даже дышать как-то официально.

После недолгих пререканий Надежда Павловна сдается. Я вижу этот момент — у нее плечи чуть опускаются, и она машет рукой, мол, делайте что хотите, все равно бесполезно.

Мы с Ванечкой едем домой.

Завтра суббота, и мы будем просто отдыхать весь день. Я даже планирую ничего не планировать. Валяться, читать, пить чай, смотреть, как снег падает за окном. Никаких подвигов, никакой работы, никаких… никаких.

Утром я просыпаюсь от того, что кровать ходит ходуном.

Ваня скачет. В прямом смысле. Пружины отзываются жалобным скрипом, одеяло сползло на пол, подушка уже давно в зоне боевых действий.

— Мам, мам, снег! Мам, мы пойдем гулять? Мам, а можно к дяде Марку?

Я открываю один глаз.

Потом второй.

— Зачем?

— Ну просто! — Ваня пожимает плечами с той удивительной детской убежденностью, что любые визиты не требуют обоснований. Для него мир делится на «хочется» и «не хочется», и «хочется» всегда веская причина. — Он же один там. Скучает. И Байкал тоже скучает.

Я смотрю на сына. На его горящие глаза, на разлохмаченные со сна волосы, которые торчат во все стороны, как у одуванчика. На щеке след от подушки.

И принимаю решение за секунду.

— Собирайся, — говорю. — Едем.

Сама не знаю, почему.

Наверное, потому что он сказал «скучает». И потому что сегодня утро такое хрустящее, морозное, и снег лежит на ветках идеальными шапками. Или потому, что мне вдруг стало интересно: а как он там, после вчерашнего вечера и с псом, которого боится, как огня?

В общем, причин нет, а решение есть.

Сегодня очень комфортные минус двадцать и без ветра. В смысле, для наших минус тридцать пять — это почти курорт. Мы выходим из машины, и мороз сразу хватает за щеки, но ласково так, без злости. Я вдыхаю полной грудью и чувствую, как легкие наполняются стеклом.