Книга Талигойская баллада. Пламя Этерны, страница 93 – Вера Камша

Когда выпала роса и над горизонтом показалось созвездие Малой Кошки, больной проснулся и потребовал отнести себя в мастерскую. Лекарь не посмел перечить любимцу императора. По требованию мастера зажгли множество свечей и раздвинули плотную ткань, скрывавшую огромную картину, над которой Коро работал с того самого дня, как впервые вошел в построенный венценосным учеником дом. Само творение видели лишь избранные, взгляду остальных представал серый, измазанный красками занавес, поднимать который строжайше запрещалось. Слугам хотелось рассмотреть таинственное полотно, но они, повинуясь приказу, торопливо поклонились и словно бы растворились в синей летней тьме. Старый художник остался один на один со своим детищем.

Сидя в высоком резном кресле, спинку которого украшала вереница идущих леопардов, Диамни Коро смотрел на то, что многие годы составляло смысл его жизни. Ученик великого Сольеги не знал, с чего ему пришла в голову именно эта сцена, но она не отпускала художника ни днем, ни ночью. И вот на специально вытканном холсте возникли невиданные в Кэртиане чертоги.

Огромные окна выходили на закат. За длинными, богато убранными столами пировали мужчины и женщины, и все они были неправдоподобно, нечеловечески прекрасны. Бессмертные, они дорожили каждым мигом веселья, потому что помнили о вечной войне, на которую им предстояло вернуться. Во главе стоящего на высоком помосте стола восседал седовласый вождь с суровым, отнюдь не старым лицом, у его ног возлежали похожие сразу на пантер и гончих крылатые звери с глазами цвета поздней сирени. По правую и левую руку владыки располагались полководцы в огненных диадемах, расположившиеся за нижними столами воины были простоволосы. Алые с черным одеяния мужчин, вне всякого сомнения, умелых, повидавших не одну битву бойцов, казались невиданными в Кэртиане доспехами. Женщин обвивали тончайшие шелка самых изысканных и нежных расцветок, а на точеных шеях и прекрасных руках переливались золотистые и лиловые камни.

Фигуры на полотне дышали жизнью и силой. Пирующие были счастливы, ведь они исполнили свой долг и обрели право на любовь и радость. Картина казалась завершенной, но мастера она не устраивала: ему никак не давался левый угол. Там, за ближайшим к распахнутому окну столом, сидел золотоволосый воин, единственный, кто не пил и не смеялся, окружающая радость его тяготила, хотя он вряд ли мог объяснить почему. И еще меньше сам Диамни мог объяснить, почему изобразил Ринальди Ракана таким. Когда мастер начинал свой «Пир вечных», он хотел, чтобы брат был счастлив хотя бы на картине, но Рино вновь проявил строптивость. Он не желал ни веселиться, ни петь, ни обнимать роскошных красавиц.

На плече сгинувшего эпиарха лежала рука рыжекудрой женщины в огненных шелках, лишь слегка прикрывавших роскошную грудь, но взгляд Рино был устремлен куда-то вдаль. О чем он думал? Чего хотел? И чего хочет сам Диамни Коро?

Художник вздохнул и чуть не вскрикнул от пронзившей грудь и спину боли. Ерунда, он должен понять, чего не хватает. Все, кто видел «Пир», в один голос утверждают, что ничего более совершенного из-под руки мастера не выходило. Эсперадор, хоть и полагал правильным скрыть полную соблазна картину от нестойкой духом паствы, назвал ее величайшим созданием человеческого гения, разве что Чезаре… Лучший друг Рино тоже не понимал, в чем дело, но не сомневался: рано или поздно Диамни осенит. Художнику хотелось думать так же, потому он и потребовал перенести себя в мастерскую. Жизнь кончалась, и мастер не мог уйти, не завершив своей главной работы. За окном синело ночное небо, похожее и не похожее на небеса покинутых Гальтар, падали звезды, созревали яблоки, над полянами маттиолы кружили ночные бабочки. Этот мир был прекрасен и понятен, Коро не хотелось его покидать, но он и так прожил очень, очень долго, проводив в неведомое почти всех, кого знал в юности. Что же все-таки должно быть в левом углу? Во имя Абвениев, что?!