Книга Мизанабим, страница 51 – Дарья Райнер

— Слышишь, что творится снаружи? Безумие какое-то. – Умбра не успевает понять, что именно оказывается у неё в руках. За окнами раздаётся шум: грохот, чей-то протяжный крик, – но из-за плотных штор ничего не видно.

— Люди всегда люди. Та-эрдан, они становятся слугами гнева в тёмный час. Мысли тоже заразны. Не бойся смерти, бойся идей.

— Тебе тоже страшно, те-ваку?

Каллима оборачивается, когда Умбра обращается к ней как к видящей.

— Да, Беглянка. Страшно. Детлар не успел. Я не успела. Теперь всё рухнет. Посыплется.

— Погоди… Детлар? Судья Гэлин, ты про него?

— Уже слышала? – хозяйка горько усмехается. – На каждом шагу об этом треплют.

Каллима замирает в круге света: зажжённые на столе свечи рассеивают полумрак, но углы съедают тени. Её кожа кажется не смуглой, а землисто-серой. Глаза будто ввалились, потеряли блеск, на лбу появились морщины, которых Умбра раньше не замечала. Перед ней не красавица, которой все завидовали, – лишь оболочка от неё.

— Ты больна?

— Я нет. А он был. Я сумела бы его спасти, Беглянка, понимаешь? Сумела! – Во взгляде гадалки мелькает что-то дикое. – Остальным не помочь, а ему могла. Но он не пришёл… И мне запретил. Его Слово – приказ. Всегда им было. Для всех в этом городе, – слова падают, как сухой горох, катятся по полу, исчезают под занавеской. Тень Каллимы пляшет на стене. Хозяйка не шевелится.

— Эула сказала, что судью убили… в собственном доме. За что?

— Не «за что», а для чего. В здоровом сердце истина. В чёрном сердце зреет яд. Что одному яд, другому – лекарство. Нити тянутся, узлы множатся. Острый нож наточен, скоро все перережет. – Она смотрит мимо Умбры, а губы продолжают шевелиться. Взгляд пустой, стеклянный, хуже, чем у Эулы, – вот что по-настоящему страшно.

— Ты не одна… – она запинается, подбирая слова, – не оставайся тут. Хочешь, пойдём со мной?

Умбра не решает сама: Братство должно проголосовать, – но бросить давнюю подругу вот так, когда ей нужна помощь…

— Уходи, Беглянка. Тебе пора. – Очнувшись, Каллима отталкивает её от себя. – У тебя есть платок? На лицо повяжи. И никого не касайся по дороге. Иди!

— Что с тобой будет?

— Кан-га.

Дыхание перехватывает. От единственного слова, произнесённого как приговор, по коже идёт мороз. Проклятие, которым Каллима пугала двух осинок, – то, что настигает после смерти за попытку изменить судьбу.

— Лишний узел, – поясняет гадалка мёртвым голосом. – Я пыталась спасти его. Взяла силы взаймы – у хозяйки дома. Той, что жила здесь до меня. Время платить долг.

Умбра отступает назад.

Тень на стене расползается чернильным пятном – не плоским, осязаемым. Клубящаяся тьма обнимает Каллиму сзади, ложась на плечи беззвездной шалью.

Умбра смотрит как заворожённая, не в силах перешагнуть порог и выбежать вон. Да, снаружи страшно, но там люди, живые!..

А внутри – скованная.

Улыбается ртом Каллимы, прежде чем зайтись не то смехом, не то кашлем. Выплёвывает зубы, и те разлетаются по полу, как недавно слова. Красивое лицо – самое прекрасное из тех, что видела Умбра, – превращается в посмертную маску. Кожа лопается, обнажая белую кость; ногти царапают шею, и кровь, повсюду кровь, а свечи гаснут одна за другой…

Дверь хлопает за спиной. Визжат петли.

Умбра летит, не разбирая дороги.

Стены, стены, трубы, люки, заколоченные двери, знаки на стенах, круги и линии, белая краска… Клиф смеётся над ней, подбрасывая тупики. Бьёт набат. Какой по счёту?