Книга Мизанабим, страница 63 – Дарья Райнер

Люди – как нити.

Шёлковые или шерстяные, гладкие или путаные. Белые, красные, цвета морской волны, как любил говорить Карп, или вобравшие в себя несколько оттенков за долгую жизнь. Каллима в представлении Умбры была тёмно-фиолетовой, как спелая слива. Сладкая, с ядовитой косточкой в сердце. Она верила в проклятия – и проклятие её убило.

Умбра замирает на пороге, прежде чем опустить ладонь на дверную ручку. Оглядывается. К счастью, позади никого. Верхняя улица Хребта погружена во мрак: белых знаков здесь нет, но двери заперты. Горожане спят или молятся Истинным в ожидании завтрашнего дня.

Раз, два, три.

С третьим ударом сердца она входит в дом, из которого бежала в панике, уже готовясь к чему-то запредельному и смиряя ум, как учил её Скат.

«Дыши на четыре счёта и повторяй про себя то, что помогает».

«А что помогает?» – спросила она тогда.

«Это личное, у всех по-разному. Нет какого-то общего заклинания. Кому-то достаточно фразы «я жив», чтобы преодолеть смерть».

Он говорил именно так. Нельзя победить смерть, но можно её преодолеть. Иногда Умбре казалось, что она понимает Ската; иногда – что ей только кажется.

«Мой страх остался снаружи».

Она перешагивает порог. Внутри тепло. Темно. Свечи давно погасли, но аромат благовоний ещё растекается в густом воздухе.

Умбра вытягивает руки, проходя на ощупь несколько шагов. Здесь явно не одна комната – больше. Но Каллима осталась там, где принимала гостей: раскладывала карты, связывала нити в узелки… Умбра не хочет видеть тело.

«Мой страх остался…»

— Нет, – её перебивает тонкий голосок, – твой страх всегда в тебе, глупая. Нельзя же за порогом оставить голову и войти без неё. Хотя… – девочка хихикает. – При желании всё можно.

— Ты кто?

Умбра отшатывается и больно ударяется плечом. Невидимая собеседница ходит рядом: деревянные башмачки стучат по полу. Она что-то распевает себе под нос. Похоже на стишок или считалочку, но явно незнакомую.

— Я дочь хозяйки, а вот ты, – слова будто палец, тыкаюший в грудь с недетским высокомерием, – кто такая?

— Умбра.

— Зачем вернулась? Всё ходят и ходят тут… Матушка сердится. Много дураков приходило к этой… самозванке, которая хозяйкой себя считала. Как бы не так! – Презрение какое-то деланое, ненастоящее. Как реплика в театре, заранее отрепетированная.

— Она умерла? – севшим голосом спрашивает Умбра, сама не понимая зачем. Этот диалог кажется чистым безумием, так что… Терять нечего.

— Ну как… ходит тут. Держится пока. От матушки прячется. Если захочешь позвать – вернётся. Но скоро уйдёт, всё равно её выживем.

— Куда?

— Ну ты и правда глупая! Кто ж расскажет? Мы бы не сидели тут, если бы знали, что там. Или сидели… – девочка обрывает саму себя, – если там хуже.

— А вас… тут много? – она задаёт вопросы осторожно, стараясь не рассердить маленькую хозяйку и понять как можно больше. Встречаться с «матушкой» Умбре не хочется.

В главной комнате хлопает дверца. Звук зажигающейся спички. Крошечное пламя расцветает на столе, нервное и дрожащее, оно стремится снова исчезнуть. Неповоротливая тень, горбатая, скрюченная, скрывается за занавеской.

— Это Огарок. Ходит тут, зажигает… Не умеет больше ничего, – башмачки снова топают, от порога к столу.

— Нет, подожди! Не гаси свечку. Пожалуйста.