Книга Недосказанное слово, страница 43 – Евгений Сухов

— Погодите-ка, — остановил рассказчика судебный, вспомнив, что нечто подобное говорила ему мать Жилинского Тамара Тихоновна. — Стало быть, Таврион Жилинский в это время с вами вместе был?

— А то! — встрял в разговор Семен Кривошеин. — Конечно, с нами. Мы завсегда вместе.

— А когда в трактире сидели, он куда-нибудь отлучался? — быстро поинтересовался Иван Федорович.

— Да никуда он не отлучался… — заверил судебного следователя Пашка Черепанов. — Чего ему куда-то отлучаться? Сидели, как сидели. Водку пили, разговоры вели всякие… И сорвались с места, когда услыхали про пожар. Ну, выбежали, значит, на улицу. Глядим, а на втором этаже, где Свирская со своей гувернанткой проживают, в окошках огонь скачет. — Тут Пашка немного помолчал, затем продолжил: — Кто был во дворе — все побежали пожар тушить. Ну, и мы побегли вместе со всеми. Поднимаемся, значит, на второй этаж…

— Как вы поднимались, — перебил Иван Федорович Пашку Черепанова, — через парадный вход или по черной лестнице?

— Дак, это, по черной лестнице, — последовал ответ Черепанова. — Так ближе и быстрее…

— Хорошо, продолжайте, — попросил следователь.

— Значит, поднялись по черной лестнице на площадку второго этажа, — продолжил рассказ Черепанов. — Глядим, дверь в квартиру Свирской вверху сильно поломана. Ну, вбегаем, значит, в жилище… А оно все в дыму, в нескольких местах огонь полыхает, а на полу возле дивана горничная Матрена бездыханная лежит. Ну, Жилинский к ней подбежал, схватил под мышки и к выходу потащил, от огня и дыма спасая. Он ведь влюбленный в нее был, маялся сильно по этому поводу…

— И страдал, бедолага, — добавил Семен Кривошеин, верно, знающий толк в неразделенной любви.

— И страдал жутко… — повторил за другом Пашка Черепанов.

— Мне это известно, — сдержанно заметил Воловцов. — Что дальше было?

— Ну, мы тушить огонь принялись, — продолжил он, после чего немного виновато глянул на судебного следователя: — Больше в тот день мы Тавриона не видели. Верно, после пожару домой пошел…

Пашка замолчал и разлил водку в три стопки.

— Пейте, господин хороший, — предложил Черепанов.

— Как-нибудь в следующий раз, — мягко отказался Воловцов, — сегодня мне по службе еще в Кремль идти.

Мужики выпили с большой охотой, крякнули, закусили селедкой с репчатым лучком, нарезанным колечками, и уставились на Воловцова, ожидая новых вопросов. Но судебный следователь сидел молча и смотрел в стол. Верно, что-то соображал. Затем поднял взор и произнес, обращаясь к обоим:

— Благодарю вас, господа. Вы сообщили мне весьма ценные сведения. Они очень пригодятся мне в дальнейшем расследовании.

— Таврю-то освободят теперь? — поинтересовался Семен Кривошеин. — Как невиновного?

— Полагаю, что для этого имеются все основания, — ответил Иван Федорович. И его ответ был вполне искренен.

— Так хотелось бы Таврю увидеть. Тогда, может, на радостях-то еще угостите? — с надеждой в голосе спросил Пашка Черепанов.

Человек он был прямолинейный и из той нередкой породы людей, кто в любой ситуации неизменно стремится извлечь для себя хоть какую-то выгоду.

И теперь, заметив, что судебный следователь в чине коллежского советника держится без излишней суровости, он решил воспользоваться случаем и применить свой жизненный принцип на практике.