Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 177 – Мэн Сиши

Придя в себя, Шэнь Цяо первым делом подумал о тех, кто остался на горе Цинчэн. Пока, изнуренный тяжкими ранами, даос лежал в забытьи, он все равно ничего не мог предпринять, но теперь судьба друзей его весьма обеспокоила.

— Хотелось бы знать, как дела у главы Чжао и всех остальных? Завтра мне надобно будет вернуться туда и выяснить.

— Хулугу нацелился на тебя, – фыркнул Янь Уши. – Ты исчез, а до прочих ему дела нет. Если они сами не пойдут смерти искать, бросив ему вызов, то он их не тронет: тюрок слишком горд, чтобы убивать тех, кого презирает.

Хулугу пекся о чести могучего мастера боевых искусств и потому не стал бы устраивать резню, считая сие ниже собственного достоинства. Но Дуань Вэньян, как и школа Обоюдной Радости, явившаяся половить рыбку в мутной воде, не были столь щепетильны. С другой стороны, тюрки с Обоюдной Радостью вторглись не куда-то, а в прославленный храм Чистого Ян, да и гости Пробы меча – хоть та же Чжао Чиин – кое-чего стоили, уж всяко их не назвать хилыми детьми, которые и курицу-то не скрутят. Если они не сумеют постоять за себя, то лишатся всякого уважения в цзянху.

— Юй Шэнъянь тоже остался на горе Цинчэн, – напомнил Шэнь Цяо главе Яню.

Тут Янь Уши отозвался еще резче:

— А он, если с такими пустяками не справится, то и вовсе не заслуживает зваться учеником сего почтеннейшего!

Янь Уши считал, что слабые не достойны его высочайшего внимания, – Шэнь Цяо стал первым и единственным исключением за долгие годы. О других он обычно не думал – в том числе о собственных учениках. Он обучил их боевым искусствам, но как бы они странствовали по цзянху, если бы во всем полагались на его защиту? Таким неучам лучше сразу сгинуть.

Шэнь Цяо подобные воззрения не разделял. Он, конечно, осознавал, что рассуждения Янь Уши обоснованны, однако понимал и другое: если Чжао Чиин или Ли Цинъюй и смогут постоять за себя, то Фань Юаньбай и Чжоу Есюэ – вряд ли. Как бойцы они были куда слабее и в суматохе едва ли успели вовремя очутиться под защитой наставницы, а значит, наверняка пострадали.

Заметив рассеянный взгляд Шэнь Цяо и догадавшись, что тот погрузился в собственные мысли, Янь Уши легонько встряхнул даоса:

— И когда ты уже избавишься от пагубной привычки тревожиться за всех жителей Поднебесной? Ты ранен, если уйдешь – других не спасешь, а станешь им только обузой. К тому же прошел целый день и даже ночь миновала – побоище если и было, то давным-давно закончилось, а потому какой смысл возвращаться?

Его жест застиг Шэнь Цяо врасплох – тот отпрянул, запрокидывая голову, дабы вывернуться из-под чужой руки:

— Глава Янь, ведите себя достойно – не позволяйте себе лишнего!

— Эх, А-Цяо, тебе лишь бы перечить! – посмеиваясь, заметил Янь Уши. – Я тебя холил и лелеял, кормил и поил – а теперь ты чураешься меня как прокаженного.

Шэнь Цяо тем временем размышлял о делах насущных и, мигом распознав, что Янь Уши опять мелет чушь, пропустил все его рассуждения мимо ушей. Нахмурившись, он заговорил:

— Глава Янь, некогда вы предположили, что Хулугу жив, и не ошиблись. Я не поверил вам, но ныне ваши догадки оправдались: Хулугу вернулся, но со смертью учителя во всей Поднебесной не осталось никого, кто смог бы его остановить. Каганат близок с Юйвэнь Юнем, а тот, в свою очередь, поддерживает буддистов и Обоюдную Радость. Проба меча закончилась, не успев начаться, – как говорится, сломанные алебарды утонули в песках^[45]. Храм Чистого Ян постигла нежданная беда. Боюсь, в цзянху настали тяжелые дни.