Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 207 – Мэн Сиши

— Если боишься, что монах Шэнь с его силой и мастерством не сумеет остаться цел и невредим, то тебе и подавно не на что надеяться. Не вынуждай нас попросту убить заложника, а то останетесь ни с чем: как говорится, и птичка упорхнет, и яйца разобьются. От этого никому лучше не станет.

— Как скажете, – криво усмехнулся Бянь Яньмэй. Но украдкой подмигнул Шэнь Цяо.

Мужун Цинь вывел Шэнь Цяо из дворца и долго водил кругами по столице, пока наконец они не добрались до неприметного дома.

Чэнь Гун с невозмутимым видом вольготно расположился в главном зале, усадив мальчика рядом. Завидев Шэнь Цяо, Чэнь Гун слегка улыбнулся:

— Давно не виделись.

Шэнь Цяо с Чэнь Гуном свели знакомство в те дни, когда оба скитались по белу свету, едва сводя концы с концами. Один был слепец, утративший все умения, другой – парнишка из бедной семьи, живший впроголодь. Они вместе отправились в путь и бок о бок пережили немало невзгод, однако ничто не вечно, и их пути разошлись – чтобы снова сойтись здесь и сейчас.

Быть может, то было предопределение.

Во всяком случае, после прошлого расставания Шэнь Цяо чувствовал, что это еще не конец.

Чэнь Гун держал в руке клинок – Шэнь Цяо с первого взгляда узнал меч Тайэ, тот самый, в рукояти которого была спрятана одна из цзюаней «Сочинения о Киноварном Ян» и который Чэнь Гун впоследствии преподнес в дар Юйвэнь Юню.

Клинок покоился на плече второго сына Пулюжу Цзяня. То был старинный меч, выкованный легендарными оружейниками Оу Ецзы и Гань Цзянем^[62]. Он славился непревзойденной остротой: едва коснувшись шеи ребенка, лезвие оставило на нежной белой коже кровоточащий порез.

— А-Ин, сиди спокойно, – предостерег Шэнь Цяо мальчика – имя он как-то раз слышал от Пулюжу Цзяня.

Чэнь Гун усмехнулся:

— Не волнуйся, я не собираюсь причинять вред яньмэньскому цзюньгуну^[63]. Как только я получу желаемое, я тут же покину столицу и уеду как можно дальше, дабы никому не мозолить глаза.

— И чего же ты хочешь? – спросил Шэнь Цяо.

— Прошу, присаживайся, – повел рукой Чэнь Гун, словно им обоим совершенно не о чем было беспокоиться и некуда торопиться.

— Шэнь Цяо, когда мы с тобой встретились, оба были простыми босяками. Мы многое пережили вместе, а, как известно, друг в беде – настоящий друг. Положа руку на сердце, я от всей души тебе благодарен. И я никак не ожидал, что в следующий раз мы свидимся при таких обстоятельствах, – заговорил Чэнь Гун, отбросив формальности: прежде он величал Шэнь Цяо монахом Шэнем, теперь же обращался к нему просто по имени.

— Сей ничтожный даос не достоин благодарности гогуна Чжао, – отозвался Шэнь Цяо.

Чэнь Гун улыбнулся:

— Помню, в заброшенном храме ты помог мне прогнать других бродяг, а потом дал лепешку с ослятиной. Я тогда еще подумал: «Откуда только взялся такой болван? Прекрасно дерется, а все равно уступил мне лепешку». Тогда я был всего лишь оголодавшим нищим мальчишкой, читать-писать не умел, а о цзянху и вовсе слыхом не слыхивал. Лишь гораздо позже я узнал, что когда-то ты занимал высокое положение среди мастеров боевых искусств и славился как могучий боец, но один-единственный поединок лишил тебя всего: ты тяжело занемог и, едва волоча ноги, волей-неволей отправился скитаться по белу свету. Мы с тобой проделали долгий и трудный путь, насилу добрались до Хуайчжоу, и я был вне себя от счастья, ведь мне оставалось всего-ничего, чтобы присоединиться к Союзу Вездесущих… но именно тогда ты вдруг предложил нам разойтись в разные стороны.