Книга Тысячи Осеней. Том 2, страница 303 – Мэн Сиши

— Помолчи, дочь моя!

Шэнь Цяо же вдруг замер.

— Барышня, – проговорил он, – вы уловили самую суть даосского учения: во всем следуй велению сердца и не заботься о видимости.

Барышня Ли слабо улыбнулась:

— Великая истина предельно проста. Я не ожидала, что вы, почтенный монах, отстоите от нее дальше меня.

Шэнь Цяо ничего ей не ответил – да и говорить было нечего. Оставив снадобья да перемолвившись парой слов с госпожой Ли, он вышел из повозки.

Тем временем охранник Лю и его товарищи уже разобрались с разбойниками и наводили порядок в лагере. Охранник Лю знал: в такое смутное время передавать негодяев властям бессмысленно, а ведь все они – закоренелые разбойники, у которых руки по локоть в крови. Оттого оставалось либо казнить их на месте, либо, что называется, отпустить тигров обратно в горы – но тогда они наверняка вернутся к прежнему ремеслу и продолжат грабить и убивать проезжающих путников. Охранник Лю, разумеется, допустить подобного не мог, так что выбор был очевиден.

Светало. Позаботившись обо всем, охранник Лю, у которого сна не осталось ни в одном глазу, распорядился готовиться к отбытию: пора было продолжить путь. Заметив Шэнь Цяо, застывшего в задумчивости под деревом, охранник Лю подошел к нему и, не зная, о чем тот размышляет на самом деле, не удержался от шутки:

— Семейство Ли очень богато, а вы, почтенный монах, весьма приглянулись молодой барышне. Если пожелаете вернуться в мир и жениться, то получите приличное состояние.

Шэнь Цяо наконец очнулся от собственных мыслей. Всю дорогу его тяготили неясные думы, но слова барышни Ли вдруг стали для него лучом света, путеводной нитью, что привела к осознанию прошлой ошибки. Он как будто наконец отыскал решение сложной задачи, что долго не поддавалась ему. Черты его разгладились: в предрассветных лучах лицо даоса мягко сияло, точно белоснежный нефрит. Даже охранника Лю в тот миг поразила его возвышенность. «Неудивительно, что барышня Ли влюбилась в него с первого взгляда, – подумал он, – и даже жизнь чуть не отдала за него. Этот монах мало того что превосходный боец, так еще и недурен собой».

— Брат Лю, если позволите, я хотел бы спросить у вас совета, – сказал Шэнь Цяо.

— Вы только что спасли мне жизнь, почтенный монах, и я не успел даже вас поблагодарить, – с готовностью ответил охранник Лю. – Я у вас в долгу. Вам нет нужды испрашивать позволения, просто говорите!

Шэнь Цяо посерьезнел:

— Скажите, брат Лю, есть ли у вас близкий человек?

— Э-э… – охранник Лю опешил.

— К-к-какой такой б-б-близкий человек? – запинаясь, выговорил охранник Лю.

Шэнь Цяо улыбнулся и покачал головой:

— Простите, я допустил бестактность – я не должен был о таком спрашивать.

Придя в себя, охранник Лю почесал в затылке и решил, что, кажется, понял ход мысли даоса:

— Монах Шэнь, вы с малых лет занимались совершенствованием, стремились очистить сердце и умерить желания. Наверняка прежде вы почти не соприкасались с мирскими делами. Ничего удивительного, что чувства барышни Ли вас смутили и напугали!

После ночного сражения, в котором ему пришлось биться с даосом бок о бок, охранник Ли отбросил прежнюю вежливую отчужденность и стал гораздо дружелюбнее:

— По правде говоря, я не в силах дать вам ответ. На свете не так уж много любви и нежности. Мне посчастливилось обучаться боевым искусствам в школе Чжуннань, в семнадцать лет я покинул обитель и вернулся в мир. По возвращении родители просватали мне невесту, и хотя девушка эта не владела боевыми искусствами, зато получила хорошее воспитание и обладала всеми женскими добродетелями. Родительская воля – закон, и, разумеется, я подчинился. Нравится супруга мне или нет – значения не имеет, но я вижу, что она усердно трудится, выполняет всю работу по дому, и за то я ей глубоко благодарен. Что до так называемой любви – о ней толкуют лишь ученые бездельники да поэты, а нам, вольным людям цзянху, до любви ли, когда приходится каждый день сносить ветер и дождь, а то и сражаться за собственную жизнь! Если бы не вы, почтенный монах, то сегодня мы бы все здесь и полегли!