Книга Вернуть отправителю, страница 11 – Виктор Венцель

Кому пришло в голову перекрашивать палату в такие оттенки, он не знал, да и не хотел думать. Когда ты пациент психиатрической лечебницы мало кого интересуют твои вкусы и предпочтения. Он подтянул жесткое стеганое одеяло немного повыше, стараясь устроится поудобнее, но только заработал мигрень, упрямо засевшую глубоко в голове.

Слабость, пришедшая сразу после пробуждения, мешала даже повернуть голову, чтобы оглядеться вокруг, поэтому он долго и скрупулезно созерцал уродливый пыльный потолок, как ребенок, разглядывающий яркую картинку.

«Даже слишком яркую, — подумал он про себя, осознавая, как тяжело и натужно ему дается каждая новая мысль, — Какой нелепый цвет. Просто удивительно, что никогда прежде не обращал на него внимания. Если двенадцать процентов населения земли видят черно-белые сны, могу ли я теперь видеть сон в голубых тонах? Очень подробный, полный и насыщенный сон, какие обычно никогда мне не снятся?»

Клеменс знал, что не спит. За годы, проведенные в лечебнице, он научился хорошо ориентироваться в своих реалиях и мыслях. Есть палата, выкрашенная в голубой цвет. Есть больной по имени Клеменс Тиштель. Есть психиатрическая больница на окраине города Глекнера, где он пребывает сейчас на амбулаторном лечении. А все остальное — только кажется. И именно по этой причине он оказался здесь.

Неплохо бы узнать, который сейчас час, но часы, бижутерию, карманные мелочи не дозволялось проносить в палаты больных. Клеменс покрутил головой, прислушался, надеясь различить шаги или голос санитаров, но так и ничего и не услышал. Судя по тому, что за маленьким оконцем, забранным ржавой решеткой под потолком виден кусок темно-синего неба — еще только раннее утро. Зимой всегда светает поздно.

Следующая идея пришла откуда-то из-за стены. Медленно проползла через каменную кладку, скользнула по голубой краске, плюхнулась на кровать ленивым слизняком, и потекла вперед, к голове. Он мог почти физически ощущать приближение новой мысли. Обрывки слов и разговоров отчаянно метались где-то глубоко внутри, как стая потревоженных птиц, нехотя собираясь в стройные ряды. Мысль добралась до шеи, поднялась к виску, медленно вошла внутрь, точно остро заточенное лезвие.

«Вчера днем я разговаривал с Морицем Циглером из триста восьмой палаты, — подумал он, отчаянно стараясь вспомнить моменты минувшего дня, — Он получил распоряжение от Главного Врача. Сегодня утром его должны перевести из нашей лечебницы. Но только куда? Может быть, он уже шел на поправку и его скоро отпустят домой, к его любимым дочерям? Как же их звали… Кажется, Херта и Катарина. Может быть, Мориц, действительно, выздоровел?»

Это казалось почти невероятным. Клеменс вспомнил осунувшееся бледное лицо приятеля, грязную застиранную одежду больного, кипу рецептов лекарств, оставленных на письменном столе. Все это он видел вчера, когда заглянул в его палату, обнаружив в ящике, во время прогулки, очередное письмо.

Откуда-то из темноты неизвестности возникла новая мысль. В отличие от первой, она пробежала на тонких острых ножках, отчаянно стуча по каменной стене, прыгнула на подушку и подкралась к левому виску. Клеменс ощутил, как она раздирает кожу, стараясь пробиться внутрь, затем что-то щелкнуло внутри и все прекратилось. Мысль медленно вставала перед глазами.