Книга Вернуть отправителю, страница 37 – Виктор Венцель

Дверь из коридора была приоткрыта. Свежий холодный ветер врывался им навстречу промозглыми порывами, словно негодуя. Клеменс добрел до конца, с усилием взялся за вентиль и медленно потянул на себя.

Первое, что он увидел, было грязно-серое, пенистое море. Свинцовая гладь протянулась вокруг крохотного лайнера, насколько хватало глаз, сливаясь воедино с беспросветным бескровным небом, опадающим густыми валами на далекой линии горизонта. Кажется, у художника закончились краски, и теперь он рисовал марины небрежными лихорадочными мазками, стараясь как можно плотнее закрыть белый простор холста. Единственное, что почувствовал Клеменс, оглядываясь вокруг, словно завороженный — это бесконечное одиночество. Еще никогда ему не было так пусто и тоскливо, как стало сейчас. Вероятно, нечто такое ощущают игрушки, когда их выбрасывают на свалку прежние хозяева. Он бессильно оглянулся на Юлиуса, но тот только лихорадочно покачал головой.

Клеменс запретил себе думать, выбираясь на верхнюю палубу мелкими шагами. Он казался самому себе легким, невесомым, почти эфемерным, любой порыв ветра мог сбить его с ног и швырнуть в свинцовые пучины. Холодный морской воздух пьянил.

— Шлюпки, — прокричал он Юлиусу, но на самом деле голос его больше напоминал шепот, — Где шлюпки?

Кажется, несколько спасательных шлюпок, привычно висевших на боковых креплениях лайнера, он видел тогда, когда еще только поднимался на борт. Просто удивительно, как за столько времени морского заточения, идея покинуть лайнер этим путем не приходила им в голову. Конечно, быть может, они уже совершали попытки добраться до верхней палубы, но едва ли доходили до этих мест. Уж выход на свежий морской воздух Клеменс бы запомнил, даже не смотря на свое замутненное голодом сознание. Юлиус, пошатываясь, ткнул пальцем в сторону, даже не оборачиваясь, и побрел следом. Его изможденное лицо показалось Клеменсу гримасой каменной статуи. Он тяжело обернулся и пошел вперед.

Море за бортом кипело. Ветер трепал одежду, завывал в снастях, забирался под рубашку, но Клеменс знал, что судно не движется с места, словно приколотая к листу гербария бабочка. В этот момент он был единым целым с лайнером Морской Блик — металл от металла и плоть от плоти. Тропы безумия и трапы палуб переплетались друг с другом, разбитые воспоминания и распахнутые двери кают не имели различий, умерший двигатель и замирающее сердце были сделаны из одного куска железа. В них обоих, и в Клеменсе, и в корабле, царил бесконечный одинаковый холод и одинаковая мертвая пустота.

Как помнил Клеменс, лайнер Морской Блик был крохотным. Некоторые яхты, которые он видел в лодочном клубе Глекнера, и то были больше. Однако, им понадобилось не меньше двадцати минут, чтобы найти нужное направление.

«Может ли корабль внутри, быть больше, чем снаружи? — думал он, медленно пробираясь через мотки канатов и веревок, брошенных прямо под ноги, — Интересно, на сколько палуб лайнер уходит вниз? На семь? Восемь? Девять? Что будет, если спуститься вниз? Правда ли, что еще остались живые люди на судне, кроме нас? А что если это мы с Юлиусом убили всех, а теперь просто забыли об этом? Кто может это опровергнуть, а кто подтвердить?»

Он хотел поговорить с Юлиусом на эту тему, но бывший доктор, казалось, и вовсе не обращал на его слова внимания. Во всяком случае до того момента, пока нога Клеменса не наступила на что-то мягкое, липкое, податливое.