Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 112 – Ласковый Звездочет

И потом сказал последнее, короткое, и вот его я разобрал целиком, потому что все слова были простые:

— Ты видел много.

Не с завистью. Просто отметил факт.

Я ему тогда не ответил.

Сказать было что. Просто я в тот момент сидел и очень отчётливо понимал, что вижу перед собой человека, который в другом веке был бы моряком, и хорошим, и ходил бы туда, где кончается его карта, и был бы этим счастлив.

А тут он сидел на камне на острове шесть на три и спрашивал у меня, где кончается мир.

Он ушёл спать через полчаса.

На прощание хлопнул меня по плечу и сказал что-то весёлое — я не разобрал, но интонация была из тех, что в переводе не нуждаются.

Через восемнадцать часов он утонул в двадцати метрах от берега, на глубине, где взрослый человек достаёт дно ногами.

Вышли в третьем часу.

Тисса пришла нас провожать — и не только нас: провожали всех шестерых, там было полсотни человек.

Она подошла ко мне у самой воды, когда я уже стоял по колено.

И сунула мне в руку узелок.

Я развернул. Сушёный инжир, растёртый с солью, — то, из чего мы делали раствор больным.

Я показал: зачем?

Она показала на воду. Потом на меня. Потом сжала кулак.

Будешь долго в воде. Возьмёшь потом.

Я стоял по колено в море с этим узелком и не знал, что делать с лицом.

За столько недель на этом острове мне трижды молча давали в руки предмет, и каждый раз это оказывалось важнее всего, что кто-либо мне говорил.

Я сунул узелок Кинту в лодку.

И он мне потом пригодился. Часа через четыре, на берегу, когда меня трясло так, что я не мог держать чашку.

Два чёлна.

Первый — приманка. Кинт и Кассо. Сеть, снасть, всё как надо. Ушли на километр от берега и встали работать: выбирали, ставили, снова выбирали, и делали это по-настоящему, потому что изображать работу с сетью перед людьми, которые всю жизнь работают с сетью, бессмысленно.

Я лежал в воде у левого борта. С той стороны, которая была от моря.

Второй — засада. Четверо, за грядой камней у южной оконечности, в семистах метрах. Оттуда их не видно — и им, что важно, тоже не видно почти ничего: гряда высокая, а солнце к четырём бьёт поверх неё в глаза. Задача: сидеть и не высовываться, пока не свистну.

Свистеть я умел громко. Это единственное, чему меня научил отец.

Ждали час двадцать.

Час двадцать я провисел в воде, держась одной рукой за петлю, и разглядывал днище чёлна изнутри, то есть снаружи, — просмолённое, обросшее по ватерлинии зелёной бородой, с двумя рыбами, которые ходили под ним кругами и время от времени тыкались мне в ногу.

Меня начало знобить примерно на пятидесятой минуте. Не от холода — от голода: я к тому времени был лёгкий, как щепка, и жир, который у нормального человека греет, у меня кончился ещё в августе. Я считал.

Считал, чтобы не думать. Сто вдохов — переложить руку. Сто вдохов — пошевелить ногами. Сто вдохов — посмотреть, не изменился ли уклон солнечных лучей в воде.

На девятой сотне Кинт два раза стукнул по борту изнутри.

Идут.

Дальше я перестал видеть и перешёл на слух.

Слышно под водой прекрасно. Гораздо лучше, чем наверху, и совсем иначе: звук приходит не с направления, а отовсюду сразу, и надо привыкнуть.

Вёсла я услышал секунд за сорок до того, как их услышали в лодке.

Четыре весла. Ход ровный, неспешный, с длинным гребком — гребли не спеша, приближались вразвалочку, как подходят к чему-то, что никуда не денется.