Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 117 – Ласковый Звездочет

Про себя я звал его Шрам, потому что через левую бровь у него шёл старый рубец, разделявший её надвое.

Лет тридцать пять. Крепкий, сухой, с плечами гребца, но не только гребца — с развитой спиной и с ладонями, где мозоли лежали не там, где у наших. Наши тянут весло. У этого были стёрты бугры под большим и указательным.

Он много работал чем-то, что держат в кулаке.

Про язык надо объяснить отдельно, иначе дальнейшее будет непонятно.

Он говорил на двух.

Свой. Тяжёлый, с длинными гласными, с обилием «х» и с окончаниями, которых у наших нет вовсе. Кинт понимал в нём примерно половину — он трижды ходил с торговцами на восток и подцепил, как подцепляют язык на рынке: числа, товары, «дай», «мало», «когда».

Половину. И половина эта была бытовая.

Наш. Островной. Он его знал — знал хуже меня, что меня, признаться, порадовало, потому что впервые за всё это время я оказался не худшим в комнате.

Слов сто пятьдесят, из них половина торговых.

Так что цепочка выглядела так.

Я спрашиваю на своих двухстах восьмидесяти. Кинт переводит на нормальный островной. Шрам понимает своими ста пятьюдесятью, отвечает на них же — и, когда не хватает слов, срывается на свой, и тогда Кинт ловит половину, а Тисса, которая восточную речь понимает лучше Кинта, ловит из этой половины треть.

Четыре человека. Три перевода. На каждом переводе теряется треть.

Я в первый час честно попробовал работать так, как привык.

Провалилось это на четвёртом вопросе.

Я спросил, сколько лодок.

Кинт перевёл. Шрам ответил коротко.

Кинт повернулся ко мне и сказал: три.

Тисса сказала: он сказал не «три». Они заспорили.

Спорили они долго, и из этого спора я понял, что Шрам употребил слово, которое у них означает и «три», и «несколько», и «сколько-то», и что Кинт услышал число, а Тисса услышала неопределённость, и оба были уверены в своём.

Я сидел на земляном полу загона и очень отчётливо ощущал, как из-под меня уходит опора.

Я двенадцать лет учился отделять факт от предположения.

А теперь я сидел в чужом сарае, где мне пересказывали пересказ пересказа, и не мог отличить одно от другого даже в числе «три».

«Переводчик не врёт. Переводчик приводит в порядок: выкидывает то, что кажется ему ерундой, и договаривает то, что кажется ему очевидным. А в его ерунде и в его очевидности — половина того, за чем вы пришли».

Гуляев. Шестой семестр, за окном февраль.

Я это, между прочим, видел не только на службе.

Мать в последние годы плохо слышала и разговаривала с врачами через меня, а иногда наоборот — я звонил, а она сидела рядом и слушала, и потом пересказывала соседке.

И я каждый раз по её лицу видел, что она пересказывает не то.

Врать она не врала. Просто выкидывала то, что ей показалось неважным, и добавляла то, что ей показалось понятным.

Врач говорил: «Пока наблюдаем, через месяц повторим анализ». Она соседке: «Сказали, ничего страшного».

Формально — то же самое.

По сути — совсем другое.

К полудню я поменял метод.

Перестал спрашивать «сколько» и «когда».

Стал спрашивать так, чтобы ответ можно было увидеть.

Пример первый. Вместо «сколько у вас лодок» я вывел его из загона (со связанными руками, с двумя людьми по бокам) на обрыв над бухтой, где на гальке лежали наши семь чёлнов и стояла под навесом варда.

И показал: столько?