Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 118 – Ласковый Звездочет

Он посмотрел вниз. Долго.

Потом покачал головой и показал ладонью: больше.

Я показал на варду отдельно: таких сколько?

Он поднял два пальца.

Никакого перевода. Ни одного слова. Два пальца, и я им поверил больше, чем всему, что было сказано за утро, — потому что показать на пальцах «две большие» и соврать можно, но соврать так же легко и на словах, а тут я хотя бы точно знал, о чём вопрос.

Пример второй. Я нарисовал на земле берег острова — свою карту, ту самую, которую рисовал уже месяц.

И протянул ему палку.

Он взял.

И вот тут произошло то, чего я не ожидал.

Он посмотрел на мой рисунок — и поправил его.

Провёл линию южнее, там, где я нарисовал берег ровно, а он изогнул, и изогнул правильно: там действительно есть выступ, я его видел с седловины.

Поставил точку у северной оконечности, где я вообще ничего не отмечал.

Потом воткнул палку в землю у той самой северной точки, посмотрел на меня и сказал два слова.

Кинт перевёл их буквально, по одному:

— «Знаем». «Твой».

Всё остальное — «мы», «остров», «лучше тебя» — я достроил сам. Достроил мгновенно, за долю секунды, и ещё сутки носил в голове как его фразу.

Он этого не говорил. Два слова и палка — вот всё, что он дал.

Но воткнул он её ровно туда, где у меня было пусто.

А в середине дня он начал спрашивать сам.

Это вышло не сразу и не в лоб.

Сначала он попросил воды — нормально, спокойно, и я велел дать. Потом попросил есть, и это тоже дали, и он ел неторопливо, глядя по сторонам.

А потом, дожёвывая, спросил у Кинта что-то короткое. Кинт ответил.

Ответил не задумываясь, потому что вопрос был безобидный, и я по интонации понял, что он безобидный, и не остановил.

Я спросил потом, о чём.

Кинт пожал плечами: спросил, много ли в этом году взяли ячменя.

Я сидел на земле и очень медленно объяснял себе, что только что произошло.

Человек, связанный, в чужом загоне, у которого вчера убили двоих, — за обедом, между делом, получил сведения о нашем урожае.

Никакого выпытывания. Спросил как сосед соседа. И получил.

Дальше я стал считать иначе и посчитал за десять минут.

За полдня он спросил: много ли ячменя. Все ли лодки на месте. Кто теперь у нас старший — тот, у кого камешек на шее, или молодой. Правда ли, что в посёлке была болезнь.

Четыре вопроса.

И на все четыре он получил ответ, потому что все четыре были заданы вскользь, между делом, и потому что мы четыре часа сидели в одном сарае и разговаривали, а люди, которые долго разговаривают, начинают отвечать друг другу автоматически.

Он не допрашивал. Он беседовал.

Я тогда сказал Кинту и Тиссе одну фразу, которую готовил полдня, и сказал я её резче, чем хотел:

— Он тоже работает.

Кинт не понял.

Я показал: он спрашивает. Он слушает. Он вернётся.

Кинт посмотрел на меня и сказал, показав на связанные руки Шрама:

— Он не вернётся.

И вот тут я в первый раз всерьёз задумался о том, о чём весь день старался не думать.

Про болезнь я запретил говорить сразу, но было поздно. Он уже знал.

Он знал, что месяц назад в посёлке была кишечная зараза, что болел нижний ряд и что умерли двое, и знал он это не от нас — он это увидел.

Я потом сообразил, когда: когда мы вывели его на обрыв показать лодки.

Он посмотрел вниз на бухту.

А по дороге туда и обратно он прошёл мимо шести домов нижнего ряда, где на крышах ещё сушились те самые тряпки, которых за неделю до этого набралось по три на дом.