Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 129 – Ласковый Звездочет

Всё равно не бывает никогда. Пост без замены — это дыра, которая открывается ровно тогда, когда её нельзя закрыть.

Я поставил замену на каждый пост и на каждую замену — вторую.

Указатели.

От бухты наверх, к посёлку, ведут две тропы: короткая по склону и длинная в обход, через южное плечо. Короткую, ту, по которой пойдут все, я не тронул.

Я тронул развилки.

Их четыре, и на каждой стоят приметы, которыми тут пользуются вместо указателей: столбик из плоских камней, обмазанный глиной валун, жердь с пучком сухой травы. Никто их специально не ставил — они выросли сами, и все местные знают, что от рогатого камня направо к загонам, а от столбика прямо к воде.

Мы переставили все четыре за одну ночь. Это не стоило нам ни одного человека — и это была самая грязная работа за всю неделю.

Человек, входящий в чужой посёлок, читает его по приметам. Он не знает названий, но видит: тут натоптано, тут сложены камни, тут висит тряпка. Он идёт по логике места, а место, в котором логику подменили, врёт незаметно.

Он не заблудится. Он потратит лишние двадцать минут, потом ещё двадцать, а к вечеру у него будет ощущение, что этот остров устроен как-то неправильно.

А солнце садится в одно и то же время.

И была ещё одна работа, которую я делал молча и о которой не сказал даже Кинту.

Я искал человека у воды.

Искал я его шесть дней и не знал, как искать.

У меня была фраза, собранная из трёх слов. У меня было пять человек, к которым она подходила: четверо, что сидят при Амассе по очереди, и Мерсо, который приходит без очереди. И у меня не было ни времени, ни права трогать кого бы то ни было из дома Акарру за неделю до лодок.

Поэтому я сделал единственное, что можно было сделать без шума. Пошёл к Акару и попросил, чтобы порядок смен у чаши перестал быть порядком.

Он спросил зачем. Я сказал: чтобы никто не знал заранее, кто будет сидеть завтра.

Он посмотрел на меня своими спокойными глазами, всё понял — я уверен, что понял, — и не спросил больше ничего.

С того дня смену назначал я: накануне вечером, вслух, при всех, из четверых, по жребию на камешках.

А вторым делом я поставил туда своего человека.

Воду к чаше носят посменно, работа тяжёлая и никем не любимая. Я попросил отдать её на всю неделю одному и назвал имя.

Марно.

Рыбак из нижнего ряда, лет сорока, тихий, с руками в старых шрамах от снасти. Тот самый, что в июле вытащил меня из дурацкой истории с сетью и потом полдня беззлобно надо мной смеялся. Не из дома Акарру, никому не должен, умеет молчать.

Я объяснил ему через Кинта, что мне нужно, и объяснил подробно, по списку, потому что уже неделю всех заставлял повторять и сам верил в списки.

Смотри, сказал я, вот на что. Кто подходит к чаше без черпака. Кто трогает крышку не в свою смену.

И вот ещё: кто смотрит вверх, на жёлоб.

Про жёлоб я тогда сказал просто потому, что он мне не нравился.

Над чашей по скальной стенке идёт каменный сток — узкий, выложенный плитами, старый настолько, что швы заплыли. Куда он ведёт, я не знал. Он никуда не течёт. Он просто там есть, и такие же есть в двух местах под верхним рядом, и я про них спрашивал в первую неделю и получил в ответ пожатие плечами.

Мне не нравилось, что рядом с единственной водой острова есть дыра, о назначении которой никто не может сказать ни слова.