Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 154 – Ласковый Звездочет

С экраном — когда камнем перекрывают и открывают, перекрывают и открывают, и с моря видно моргание. Это значит: не входите. На берегу неладно.

Мерсо развёл открытый.

Он поджёг растопку и потянулся за камнем — я его на этом и взял, — и камень он брал не чтобы закрыть.

Он брал его, чтобы поставить с наветренной стороны и уберечь огонь от сноса.

Он до последней секунды делал ровно то, что делал двенадцать лет: сообщал, что всё в порядке и что можно входить.

Я стоял на верхней улице и очень медленно понимал, какая нам досталась карта.

Они идут сюда, получив от своего человека сигнал, что на берегу всё как всегда.

Что остров смирный. Что дань собрана или почти собрана. Что их встретят на гальке, как встречали двадцать лет, и вынесут мешки, и выведут тех, кто по счёту.

Они, конечно, придут злее обычного — из-за тех двоих, которых я утопил.

Но злее — не значит настороже. Они придут разгружаться.

Я сказал об этом Акару.

Он выслушал и кивнул.

И сказал одну фразу, которую я потом вспоминал весь следующий день:

— Один раз.

Это была карта на один заход.

Первые двадцать минут — пока они не поймут, что вышли не туда, куда думали.

Дальше начинается другая работа.

Весь тот день мы работали под взглядом.

Это, я вам скажу, отдельная штука, и я её не учёл.

Пять лодок стоят в трёх милях и смотрят.

Днём. При штиле. При такой прозрачности воздуха, что видно каждую крышу.

Я собирался в последний день доделать три вещи.

Первую — вытянуть плавучую линию из тростника на место. Она у нас лежала свёрнутой на берегу и ставилась за полчаса, и ставить её надо было последней, чтобы наши же чёлны не запутались.

Вторую — поднять на позиции ещё восемь куч камней. Мы их натаскали, но не разложили.

Третью — перекрыть два лишних прохода в нижнем ряду. Не наглухо: заложить так, чтобы прошёл один человек боком.

И всё это надо было делать на открытом берегу и на открытых улицах, при пяти парах глаз, для которых мы были как на ладони.

Мы делали это весь день.

И мы это делали медленно. Я запретил бегать.

Это было, наверное, самое трудное распоряжение за неделю, потому что людям страшно и людям хочется бегать, и когда человеку страшно, его тянет делать всё быстро.

А посёлок, в котором бегают, видно с трёх миль.

Посёлок, в котором ходят, — не видно.

Мы носили камни в корзинах, как носят зерно.

Мы клали их так, как складывают запас на зиму: кучками у стен, прикрытыми ветками.

Мы закладывали проходы, начиная с середины, — как чинят стену, а не как строят преграду. Первым делом разобрали кусок кладки рядом, чтобы издалека выглядело починкой.

Плавучую линию мы вывели двумя чёлнами под видом того, что ставим сеть.

Мы её и ставили. Настоящую сеть. Поверх.

К вечеру я поднялся на Кунду и лёг рядом с Марно, и часа полтора мы смотрели на них, а они на нас.

Я старался увидеть посёлок их глазами.

Крыши. Дым от очагов — обычный, столько же, сколько всегда, я специально распорядился топить как всегда.

Люди ходят. Не много, но ходят.

На берегу лежат пять чёлнов — два увели вчера, но с трёх миль пять и семь не различишь.

Варды в бухте нет.

Вот это было единственное, чего я не мог спрятать, и это меня грызло весь день. Варду отсюда видно всегда: она стоит под навесом у кромки, и её силуэт — часть картинки. Её нет.