Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 157 – Ласковый Звездочет

Не потому, что он мне нравился — хотя он мне нравился.

Потому что человек, который держит план в одной голове, — это план, который живёт ровно столько, сколько живёт эта голова.

Нам это вбивали на четвёртом курсе, а понял я по-настоящему только тогда, когда лежал на соломе и разбирал по частям приказ, который отдал Ерёмину.

Кинт молчал долго. Потом спросил:

— А если и меня?

И вот тут я его, признаться, зауважал по-настоящему, потому что двадцатидвухлетний парень, который спрашивает «а если и меня», — это уже не парень. Я сказал:

— Вирро. Потом Тисса.

Он поднял на меня глаза.

— Тисса?

Я кивнул.

Я объяснил как мог, и объяснение было простое.

Вирро стар, и он не побежит. Он будет держать то, что уже стоит, и это ровно то, что от него нужно.

А если не станет и его — то останутся вода, раненые, дети и гонцы, и всё это уже неделю на Тиссе и Дулле, и они это ведут лучше, чем повели бы мужики.

Кинт слушал и не спорил.

А потом сказал одну вещь, которая мне в голову не пришла, и она была лучше моей.

Он сказал: скажи это всем.

Я хотел возразить.

У нас так не делают — то есть не делают в моём мире: очерёдность командования знают те, кого она касается, а не весь личный состав.

И тут же понял, что спорить не с чем и что мой мир тут ни при чём.

Здесь двести человек, и половина из них родня друг другу, и если завтра меня убьют, они не будут смотреть в устав.

Они будут смотреть, за кем идти.

И если они будут знать заранее — они пойдут за Кинтом. А если не будут — они полчаса будут выяснять, и эти полчаса нас и похоронят.

Мы объявили это ночью, во дворе, при всех, между мясом и разговорами про глину на крыше.

Я сказал четыре имени. По порядку.

Я. Кинт. Вирро. Тисса.

Никто не удивился на первых трёх. На четвёртом двор притих, а потом кто-то из нижнего ряда засмеялся — не зло, а от неожиданности, — и Тисса на него посмотрела, и он замолчал.

А потом встал Вирро.

Он сидел с краю, у стены, где сидел весь вечер, и поднялся он не сразу, а помолчав, — и когда поднялся, во дворе стало тихо второй раз за минуту.

Он сказал четыре слова. Кинт перевёл, но переводить было незачем: я понял по руке.

Он показал вниз, на бухту, и сказал, что завтра встанет на гальке.

Я сказал: нет.

Я сказал это резче, чем следовало, и я сказал это при ста с лишним людях, и он выслушал меня, стоя, не перебивая, как выслушивают человека, который говорит очевидную вещь и почему-то не понимает, что она к делу не относится. Потом ответил.

Он сказал одну короткую фразу, и её я разобрал целиком:

— Меня они знают в лицо.

И вот тут мне стало нечем возразить, потому что это был мой собственный довод, только доведённый до конца.

Я весь вечер объяснял, что на гальке должны стоять старики, потому что двадцать лет груз выносили старшие и это картинка, которую они видели двадцать раз.

А самая правильная картинка на этом берегу — старший дома, который стоял тут при их отцах. Тот, чьё лицо они знают. Тот, у кого под воротом четыре линии — по одной за каждый раз, когда он выходил их встречать.

Двое стариков с мешками — это похоже.

Вирро с мешком — это не похоже. Это то самое.

Я стоял посреди двора и очень отчётливо понимал, что мне сейчас придётся сделать.

Я две минуты назад назвал вслух четыре имени, и третьим было его.