Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 185 – Ласковый Звездочет

Он даже не смотрел вверх. Он смотрел на копьё.

А она потом свесилась через край и спросила у меня — деловито, безо всякого торжества, — бросать ли второй или приберечь, потому что это угловой камень, а без углового крыша потечёт.

Я сказал: приберечь.

Она кивнула и села обратно, и весь остаток боя просидела на своей крыше, охраняя угловой камень от меня.

Второй раз им это не удалось: они после этого выделили двоих смотреть на крыши и больше не подставлялись.

За то, чтобы противник выделил двоих из четырнадцати на охрану верха, я в тот момент отдал бы многое. Оказалось, это стоило одного камня и одной женщины, которую я даже не знал по имени.

Отходили не тогда, когда продавливали, а до того, как продавят.

Я отсчитывал и командовал отход, и первые два раза мои встали и не пошли, потому что человек, который дерётся и ещё держит, не понимает, зачем отступать.

Второй раз я вытащил мужика за шиворот.

Третий раз объяснять уже не пришлось.

И вот тут я в первый раз тут встретил людей, которые работают так же, как я.

Те шестьдесят на галечнике были грузчики.

Здоровые, злые, привыкшие, что им не сопротивляются, — но грузчики. Они лезли толпой, они не менялись, они выдыхались.

А эти четырнадцать сутки пролежали в камнях без огня и без движения, чтобы выйти к нам сверху.

Такое умеет не всякий.

Я это увидел на первом же проходе, на второй минуте.

Они менялись.

Менялись не по счёту, на глаз, — но менялись: передний отходил вбок, следующий проходил вперёд, и делали они это чисто, без свалки.

Они прикрывали друг друга. Пока двое давили в проходе, двое стояли по бокам и следили за крышами — потому что сверху, с крыш, можно скинуть камень, и они это знали.

И они не орали.

Вот это меня добило окончательно. Шестьдесят внизу орали не переставая — от злости, от страха, чтобы себя завести.

Эти четырнадцать работали молча.

Слышно было только шаги и дыхание.

Я стоял в проходе второго яруса, менял своих по счёту и очень отчётливо понимал, что впервые за всё это время дерусь с людьми своей профессии.

И что их четырнадцать, а нас девять.

И что я хуже.

Не по выучке — по состоянию. Я был на шестой неделе ячменя, у меня четвёртые сутки шёл счёт на два-три часа сна, и я в тот час уже дважды ловил себя на том, что смотрю и не вижу.

Мы потеряли двоих.

Первого — на втором проходе, парня лет двадцати из дома Тавы, которого я даже не знал по имени и узнал только через два дня, когда его хоронили.

Второго — на третьем. Второго звали Ханну.

Про Ханну надо сказать отдельно, потому что он оказался в этой истории случайно и я его сюда поставил своей рукой.

Он был из охраны источника. Один из тех четверых, кого я месяц назад считал предателями и за кем следил, глядя на левые предплечья.

Тот самый, с добродушной мордой, когда никто не смотрел, и который потом три дня ходил с замотанной рукой и рассказывал про козу.

Он оказался ни при чём.

Он просто сорвался на камнях за козой, как и говорил, и я его месяц подозревал зря.

Он стоял в третьем проходе во второй смене и вышел вперёд по счёту.

Через сорок секунд я скомандовал отход, и он пошёл, как учили, вбок — и в этот момент тот, что был против него, шагнул следом.

Их передний шагнул в смену.

Вот такого у нас никто никогда не делал, потому что нам никто не показывал, что так можно.