Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 193 – Ласковый Звездочет

Один раз даже отошли к воде, и Кинт после этого сказал мне, что в тот момент чуть не приказал контратаковать, и что его удержала одна вещь.

Он вспомнил, что я сказал утром через мальчишку.

«Стоять. Не снимать. Ни одного».

Он потом ещё раз это повторил и добавил свою мысль, и мысль была хорошая.

Он сказал: если бы я вышел на галечник, там было бы не трёхшаговое место.

Четырнадцать начали отходить в третьем часу, и ушли они не потому, что решили уйти.

Их выдавили разобранные крыши.

Я это понял не сразу, а когда понял, долго не мог решить, считать это удачей или расчётом, и до сих пор считаю удачей.

Мы весь день ломали кровли — и каждая разобранная крыша превращалась в то, чего в посёлке до этого не было: в площадку с людьми и с неограниченным запасом камня. Обмазка, угловые камни, куски жердей. Бросать было чем, и бросать было с чего, и бросали не пращники, у которых давно кончились боеприпасы, а бабы и подростки, которые весь день таскали воду и которым надоело.

Двоих четырнадцать оставили на улице. Ещё двое хромали, одного тащили.

Они выделили сначала двоих смотреть за крышами, потом четверых. А когда крыш стало двадцать и все с людьми — смотреть стало нечем.

Я это увидел с разобранной крыши.

Они сделали в посёлке всё, зачем пришли: подожгли, разогнали, перерезали связь, заставили меня три часа заниматься огнём вместо боя — и положили двоих.

Ханну, из охраны источника, которого я месяц подозревал зря и которого я месяц подозревал зря.

И парня двадцати лет из дома Тавы. Имя его я узнал через два дня, когда хоронили: Ла́нно. Он был вторым сыном, у него в марте должна была родиться дочь, и он весь тот месяц ходил за мной и просил поставить его в первую тройку, а я не ставил, потому что он был горячий.

Я поставил его в третью.

И они пошли обратно наверх.

Не вниз, к своим на галечник, — наверх, к чаше.

Вот тут была развилка, и я на ней стоял недолго.

Их осталось двенадцать. Из них двое хромали, а одного тащили.

Они три часа работали в горящем посёлке, и они выдохлись.

У меня в этот момент, наверху, было девять человек, из которых семеро свежие, — те, кто ломал крыши, и подошедшие снизу.

Плюс я мог быстро снять с работ ещё двадцать: цепочка воды уже была не нужна, разрыв стоял.

Тридцать против четырнадцати выдохшихся, на подъёме, который простреливается с террас.

Мы бы их взяли.

Взяли бы не всех и не бесплатно, но взяли бы.

И вот что было бы дальше.

Мы поднимаемся за ними, дерёмся на тропе к чаше, кладём десять из четырнадцати, теряем шестерых.

К вечеру источник наш.

Семьдесят на галечнике, узнав, что их обходная группа кончилась, либо уходят на разбитых лодках, либо остаются и торгуются.

Бой заканчивается сегодня. Всё правильно.

А внизу в это время оставался нижний ряд.

Разрыв стоял, но стоял он на трёх разобранных домах, а огонь на границе ещё гулял, и его держали морской водой сорок человек, которые к этому часу таскали горшки четыре часа подряд.

Если снять с них двадцать — цепочка встанет.

Если цепочка встанет на час, огонь пройдёт разрыв.

Я это посчитал.

Я считал секунд сорок и получил вот что: двадцать восемь домов, и в них весь ячмень нижнего ряда, весь их инструмент, все их сети, все питты и все крыши. Зима.

Я велел не преследовать.

Я велел людям, которые уже развернулись и пошли вверх, вернуться и снова взять горшки.