Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 195 – Ласковый Звездочет

Список.

Он вынес список дани из горящего дома, а зерно оставил.

Одиннадцать питт, весь ячмень, всё, что он тридцать лет считал, отмерял и берёг, — сгорело в этом доме вместе с балками.

А он вынес десять глиняных брусочков.

Я его нашёл через полчаса.

Он сидел на камне у своего дома, спиной к огню, и держал корзину на коленях.

Правая рука была обожжена от кисти до локтя — не страшно, но скверно, потому что такое воспаляется.

Я сел рядом.

Я его спросил.

Я спросил прямо, потому что к тому дню разучился с ним осторожничать:

— Зерно?

Он посмотрел на меня, как на человека, который не понимает очевидного.

И объяснил.

Он объяснял недолго, и я понял всё, и вот что он сказал.

Зерно сгорело.

Его нет. Его не вернуть, и того, что осталось на острове, не хватит до весны, и это уже неважно, потому что решать это придётся потом.

А счёт сгореть не может.

Он сказал: если сгорит счёт, весной каждый скажет, что не должен.

Он сказал: и тогда весной у нас будет не голод. У нас будет драка.

Я сидел рядом с ним на камне у его горящего дома и очень медленно понимал, что он опять прав.

Двести человек. Голодная зима. Ни одного запаса.

И единственное, что удержит их от того, чтобы вырезать друг друга за мешок ячменя, — это порядок, при котором известно, кто кому что должен.

Не справедливый порядок. Просто известный.

И тогда я задал ему второй вопрос, и вот его я не готовил, и он вышел злой.

Я показал на корзину и сказал:

— Там Ниссо.

Он не отвёл глаза.

Он положил ладонь на корзину — обожжённую, ту самую — и сказал одно слово:

— Знаю.

К вечеру всё встало.

Огонь дошёл до разрыва и остановился. Верхний ряд догорал сам по себе.

Семьдесят сидели на галечнике у разбитых лодок и не лезли.

Тридцать наших стояли в проходе.

Четырнадцать — а их осталось двенадцать, двоих мы всё-таки достали на отходе — сидели наверху, у чаши.

И вот это было главное, и это я понял, когда солнце уже пошло к воде.

Они сидели у чаши.

То есть у единственного места на острове, где есть пресная вода.

Мы весь день таскали морскую и заливали ею стены. Мы вылили из всех питт нижнего ряда всё, что там было, — Тисса вылила, и она была права.

К вечеру на Саринте не было ни одного целого сосуда с пресной водой, кроме тех, что стояли за обводом у дома Акарру.

А чаша была наверху.

Под ними.

Двенадцать человек, сидящих у ручейка толщиной в мизинец, держали двести десять.

Им не надо было драться.

Им надо было сидеть.

Он спустился к нам на закате.

Один, без оружия, с поднятыми раскрытыми ладонями, и шёл он медленно, чтобы все успели рассмотреть.

Крупный, лет сорока пяти, в кожаном, с медным на поясе — тот самый, что утром на галечнике спрашивал у Вирро, где остальные.

Предводитель.

Он поднялся с берега — значит, за день успел вернуться к своим и снова подняться.

Он был не один.

В десяти шагах за ним шёл Вирро.

Не связанный. Шёл сам, медленно, глядя под ноги, и на нём не было ни верёвки, ни следов побоев, и он поднялся по той же улице, по которой двадцать лет носил мешки.

Он встал в стороне и не поднял головы ни разу.

Вот тут я и понял, откуда предводитель знает наши слова.

Он их не знал.

За день на разбитой варде, сидя на корме рядом со связанным стариком, который двадцать лет выносил счёт, можно выучить десяток нужных фраз, если тебе их подсказывают.