Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 201 – Ласковый Звездочет

И вот тут он посмотрел на меня очень внимательно, помолчал и ответил тремя словами, и говорить их вслух ему было явно неприятно.

Он сказал: нельзя собирать.

Дождь тут идёт с ноября по март. Не часто, но идёт, и идёт он на пятьдесят крыш площадью по тридцать шагов каждая.

Если поставить под каждую крышу по питте — за зиму любой двор на этом острове наберёт больше, чем получит от чаши за месяц.

И тогда чаша перестанет быть единственной водой.

Жёлоба построили не для того, чтобы собирать.

Их построили для того, чтобы не давать собрать.

Каждая крыша сливается в канавку, каждая канавка — в главный жёлоб, а главный жёлоб выходит за обвод и выбрасывает всё в лощину, где вода уходит в камень. Дворы вычищают эти канавки каждую осень, всем посёлком, потому что так положено. Кто перекрывает свою канавку — тот роет, а рыть нельзя.

Полтораста лет назад кто-то на этом острове сел и очень хорошо подумал.

Я стоял в июле посреди чужого посёлка и восхищался инженерным решением.

Оно и было инженерное. Просто задача у него была другая.

А потом я перестал об этом думать, потому что мне в ту ночь была нужна не разгадка.

Мне была нужна труба.

Главный жёлоб начинается на площадке.

От чаши, из-под неё, из переливного лотка — того самого, куда сливают остатки для скота, — и идёт вниз, через все четыре яруса, к нижнему ряду и дальше наружу.

На две трети он перекрыт плитами.

То есть это труба. Метров триста, с уклоном, в поперечнике — я померил ладонями ещё в июле, потому что мерил всё, — примерно шестьдесят на пятьдесят.

Человек пролезет.

Ползком, боком, с ободранными плечами. Но пролезет.

Я побежал проверять сам и потратил на это час, и это был правильно потраченный час.

Труба была не сплошная.

В четырёх местах плиты были сдвинуты или разбиты, и там она открыта — это, кстати, хорошо: воздух.

В двух местах она заужена, потому что подмыло и просело.

Одно место было завалено наглухо: под домом, который сегодня горел, кладка просела внутрь.

Мы его разбирали два часа, вчетвером, лёжа на животе, вытаскивая камни руками и передавая назад.

Разобрали.

И вот тут я сделал одну вещь, которой до сих пор доволен.

Я не полез.

Мне очень хотелось. Я двенадцать лет лазил в замкнутые затопленные объёмы, и труба шестьдесят на пятьдесят — это для меня почти комфорт.

Только я в ту ночь был нужен в другом месте, и полез не я.

Полезли женщины.

Тисса собрала пятнадцать.

Я объяснил задачу ей одной, а она — им, и объяснила она лучше меня, потому что говорила на их языке и потому что всех пятнадцать знала по именам. Пошли двенадцать.

Отказались три, и я про это скажу, потому что иначе получится, будто на том острове все были героями.

Первая отказалась сразу и вслух, ещё во дворе, и объяснила прямо: у неё двое на террасах, и если она не вернётся, их некому забрать. Это был верный довод, и я его принял молча.

Вторая пошла и вернулась от самого входа. Она дошла до отверстия, посмотрела в него, села на землю и стала говорить, что не может, и повторяла это, пока её не увели.

Третья отказалась внутри.

Вот это было хуже всего, потому что она застряла.

Труба в поперечнике шестьдесят на пятьдесят, и в двух местах она заужена, и в одном из этих мест она встала — не телом, а горшком: горшок был увязан за спиной, и она прошла бы, если бы горшок отвязала, но отвязать его в трубе, лёжа на животе, в темноте, одной рукой невозможно.