Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 203 – Ласковый Звездочет

Она меня заметила и позвала.

Подвела к дальнему краю ряда, где лежали трое, показала на них и сказала одну фразу. Я разобрал.

— Этим воду. Не жалей.

Я не понял и переспросил, и она объяснила, и я стоял и молчал.

Тем троим было уже всё равно.

Она положила их отдельно не потому, что берегла на них воду. Она положила их отдельно, чтобы им можно было дать пить сколько попросят, и чтобы это не отнимали у остальных, потому что от остальных зависит, а от этих уже нет.

Отдельный угол был не для того, чтобы туда не носили.

Он был для того, чтобы туда носили не считая.

Щель показала Пирри.

Я её нашёл на нижней террасе, у Дуллы, где она с вечера носила тряпки, и подвёл к нарисованной на земле площадке, и спросил.

Она ответила сразу, будто ждала вопроса.

Слева от расщелины, откуда идёт вода, и чуть выше есть вторая трещина.

Косая, узкая, начинается за валуном на склоне и выходит наверху, над самой чашей.

Взрослый пролезает боком и с трудом, в самом узком месте надо выдохнуть. Ребёнок пробегает.

Дети лазают туда сто лет, потому что оттуда можно уронить камешек в чашу, а потом получить по шее от того, кто внизу.

Пирри знала её лучше всех, потому что накануне просидела у чаши час, вжавшись в стенку, глядя, как убивают Марно.

Она сказала, что покажет.

Я сказал, что она доведёт до валуна и уйдёт вниз.

Она стала спорить.

Я сел перед ней на корточки и объяснил, и объяснял я долго, и это, наверное, был самый трудный разговор той ночи, потому что она была права, а я нет.

Она знала щель. Я нет. С ней мы прошли бы быстрее и тише.

Я всё равно отправил её вниз, и отправил не из благородства.

Я в ту ночь трижды пересчитывал, кем можно заплатить, и в этом счёте девятилетняя девочка стояла в графе, из которой я не платил ни разу и не собирался начинать.

Я знаю, что это не аргумент. Я знаю, что человек, который так считает, считает неправильно.

Я не смог иначе.

Задачу я делил около двух ночи, при всех, во дворе, у огня.

Ниссо сидел у стены и держал камешки.

Его туда принесли — он не мог дойти, — посадили спиной к стене и высыпали перед ним мешочек, и он разложил свои двадцать две кучки на утоптанной земле при свете костра.

Он их поправлял всю ночь.

Люди подходили к нему, а не ко мне.

Это вышло само и вышло правильно, и было в этом кое-что смешное.

К стене выстроилась очередь.

Взрослые мужики, копейщики, бабы с горшками — стояли в затылок к сидящему на земле подростку и по одному наклонялись, и он каждому что-то говорил, и они кивали и уходили. Один из них, отстояв, вернулся и переспросил, и Ниссо ответил ему второй раз, и мужик пошёл, а потом обернулся и сказал мне через плечо, что «этот помнит лучше тебя».

Я и не спорил.

Я говорил задачу вслух один раз. Потом её повторяли своими словами старшие групп. А потом каждый второй, отходя, заворачивал к стене и спрашивал у тринадцатилетнего мальчишки со сломанной ногой, куда ему. И он отвечал.

Он к тому часу держал в голове не двадцать две кучки, а четыре группы, три запасных пути и порядок, в котором надо действовать, если меня не станет.

Я его проверил дважды.

Он не сбился.

Четыре группы.

Первая. Кинт. Тридцать копейщиков.

Держать проход у берега. В условленный час — шум, крик, движение вверх, чтобы семьдесят внизу поверили, что мы уходим наверх и что можно идти следом.