Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 211 – Ласковый Звездочет

Кинт единственный на всём острове сделал в ту ночь правильно.

Он сделал это, нарушив формулу, за которую я заплатил Ерёминым.

Я эту вещь ношу с собой до сих пор и до сих пор не разложил.

Формулировка была верная. Я в этом уверен, и я бы дал её снова, и я даю её с тех пор всем и всегда.

И именно поэтому Кинт, повторивший её дважды, в ту ночь оказался перед выбором, которого у него не должно было быть, — и правильным оказалось её нарушить.

То есть правило, которым я пять лет закрывал долг за одного человека, оказалось неполным.

Чего в нём не хватает, я не знаю.

Семьдесят человек на галечнике через четверть часа поняли, что перед ними никого, и пошли в посёлок.

За это было заплачено, и заплачено к утру.

Они развернулись.

Естественно, развернулись: тридцать человек снизу — это тридцать человек, а трое сверху — это трое.

И между этим двумя вещами есть ровно одна секунда, в которую человек, стоящий в обходе, решает, куда бежать.

Они выбрали тропу.

Дальше на площадке была свалка.

Тридцать снизу, одиннадцать сверху, трое сбоку, темнота, костёр, мокрый камень.

Подробно я про это рассказывать не буду. Но один кадр приведу, потому что он у меня стоит перед глазами до сих пор и потому что в нём вся та ночь.

Я вылез на площадку с левой стороны и оказался спиной к костру.

Костёр — это очень плохо. Человек, стоящий спиной к огню, виден целиком, а перед собой не видит ничего, кроме своей же тени, которая идёт по камню на десять шагов вперёд и шевелится вместе с ним.

Я это понял, увидев, что вокруг моей тени двигаются ещё три.

И у меня была одна секунда на решение, и решение это было не тактическое, а арифметическое: слева от меня было темно, справа — костёр, а между ними лежал на камне человек и держался за живот.

Я его знал. Это был один из тридцати Кинта, из нижнего ряда, тот, что днём таскал воду в цепочке и у которого сын был в моих гонцах.

Если я пойду влево, в темноту, я живу и он остаётся.

Если вправо, к нему, — я на свету, и меня видно всем.

Я пошёл вправо.

Я это делаю не потому, что я хороший. Я это сделал потому, что за чуть больше двух месяцев на том острове меня приучили считать людей поштучно, а тут человек лежал и его было видно, и не было никакого способа его не увидеть.

Взял его за шиворот и оттащил за камень, и на это ушло секунды четыре, и за эти четыре секунды меня достали дважды: один раз вскользь по спине, второй — в то же левое предплечье, поверх дневных стежков Дуллы.

Он выжил. Его звали Ме́ннур, ему было тридцать два, и живот ему зашила Дулла на рассвете, и он потом до весны не мог поднимать тяжёлое и очень этого стыдился.

А стоило нам это семерых.

Из тридцати Кинта на площадке легли шестеро, и седьмым был мальчишка из пращников, который пошёл со всеми, хотя ему было велено оставаться на террасе.

Одного я знал по имени. Ме́рро, из дома Пинда, лет сорока, — тот самый жёлтобородый рыбак, который в первую неделю положил мне на порог вяленую рыбу и ушёл, ничего не сказав, а неделю назад пришёл во двор в первых рядах требовать назад варду.

Он лез на площадку третьим и не дошёл шагов пяти.

Мы их продавили за десять минут.

Не разбили — продавили: они начали отходить вниз и в сторону, к тропе на гребень.

И вот на этом отходе всё и случилось.

Кинт лез на площадку первым — он всегда лез первым, и я ему это говорил, и он кивал.