Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 224 – Ласковый Звездочет

Я сидел на корме рядом с Кинтом и не спал, потому что не мог.

Он вёл варду и молчал первый час. Потом сказал:

— Я бросил проход.

Я кивнул.

Он подождал и сказал ещё:

— Из-за меня они взяли семерых.

Он был прав, и я это знал, и весь остров это знал, и на нём это висело потом ещё год.

Я мог ему сказать, что если бы он не бросил проход, нас бы взяли на площадке и Акар не дошёл бы до развилки, и утром на Саринте была бы вода, и они бы спокойно сидели у чаши, и посёлку не осталось бы ничего, кроме как вынести им на берег всё, что просят.

Я мог сказать, что он единственный за ту ночь принял решение сам, и принял правильное.

Я всё это ему сказал.

Он выслушал и кивнул, и я по лицу видел, что он ничего из этого не взял.

Тогда я сказал последнее, и вот его он взял.

Я сказал:

— Я тебе велел уходить к террасам.

Он кивнул.

— Ты не ушёл.

Кивнул.

— Правильно сделал.

Он посмотрел на меня.

И я сказал то, ради чего, наверное, все эти недели и были:

— Значит, ты уже не мой.

Он не понял.

Я объяснил как мог, и суть была такая.

Человек, который выполняет приказ, — исполнитель. Хороший исполнитель — это очень много, и на них всё стоит.

А человек, который в нужную минуту нарушает приказ и оказывается прав, — это уже не исполнитель.

Это тот, кому в следующий раз приказ отдаёт кто-то другой.

Мы вошли в Каллу перед закатом.

На галечнике стояло человек шестьдесят.

Они стояли молча — не махали, не кричали, — и стояли они, я думаю, часа два, потому что варду видно с обрыва за час до подхода.

Первым, что я увидел, подходя, была Пирри.

Она стояла у самой воды, впереди всех, по щиколотку, и держала в руках пустой горшок.

Груз мы вытаскивали до вечера.

Всё, что они взяли в нижнем ряду: сети, горшки, инструмент, две козы, которых, кстати, вытащили живыми и которые потом ещё три года давали молоко.

И их собственный груз.

В носовом отсеке, в отдельном сосуде, запечатанном глиняной пробкой, лежало то, ради чего, я думаю, и стоило всё это писать.

Сосуд открывали во дворе, при огне, и вокруг стояло человек тридцать. Первым выкатился слиток.

Плоский, с ладонь, красноватый, тяжёлый — и по двору прошёл звук, которого я на Саринте не слышал ни разу за всё время. Не крик. Такое общее «ох», какое бывает у людей, увидевших слишком много денег сразу. Их было шесть.

На этом острове три медных клинка на двести десять человек, и все три наследственные. А тут в одном сосуде лежало столько меди, что хватило бы на двадцать.

Мужик из нижнего ряда протянул руку и потрогал слиток пальцем, осторожно, как трогают горячее. Потом отдёрнул и вытер палец о рубаху.

Дальше пошли шнуры.

Их развернула Тисса — я ей отдал, потому что руки у меня к вечеру не разгибались, и потому что она к тому дню читала узлы не хуже меня.

Она села на землю у огня, растянула первый и стала считать вслух.

Считала она медленно, ведя пальцем, как считают при всех, когда важно, чтобы слышали.

— Четырнадцать десятков и четыре. Три десятка и восемь. Один десяток и два.

Пауза.

— Шесть.

Это был наш.

Двор молчал, потому что наш шнур к тому вечеру знали все: его месяц назад разбирали при людях, и шесть узлов с человеческим волосом на четвёртом участке успели стать на этом острове чем-то вроде общей меры.

Она развернула второй.

— Четыре.

Третий.