Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 226 – Ласковый Звездочет

Он подошёл, когда я сидел у чаши, постоял и сказал ровно то, что я думал, только в другую сторону.

Он сказал: ты взял дёшево.

Я не сразу понял и переспросил.

Он повторил и договорил, и вот это я записал в память дословно:

— Ты взял дёшево, потому что платил не ты.

Погибших считали на второй день. Двадцать три.

Их считали дважды и оба раза получили двадцать три, и во второй раз считал я, потому что мне надо было убедиться.

Двадцать три из двухсот десяти. Каждый девятый.

Я всех не назову — я к тому дню знал по имени человек сто тридцать из двухсот десяти, и это тоже цифра, которой я не горжусь.

Но тех, кого знал, я назову, потому что через два абзаца буду рассказывать, как заставил произносить имена вслух, и было бы странно потребовать этого от других и не сделать самому.

Кассо, девятнадцать. Третий сын в небогатом доме, плавал лучше всех, полез в воду за чужим и утонул за двенадцать дней до всего.

Марно, за сорок. Пастух. Поставил круг с водой на камень и не побежал.

Ханну, из охраны источника. Широкая добродушная морда, дважды наливал мне сверх нормы, и я его месяц подозревал зря и не успел ему этого сказать.

Ланно, двадцать. Из дома Тавы, в марте у него должна была родиться дочь. Просил в первую тройку — я поставил в третью.

Метти, тридцать восемь. Один из тех пятерых, что везли детей. Не отступил на смене, когда я скомандовал, и почему — я так и не понял.

Мерро, за сорок. Дом Пинда, жёлтая борода. Положил мне на порог вяленую рыбу в первую неделю и ничего не сказал. Приходил требовать назад варду. Лез на площадку третьим.

Санно, пятнадцать. Пращник. Хорошо плавал.

Ту́лло, шестьдесят четыре. Один из двух стариков, которых я поставил сторожить варду в Ниппе, потому что молодых было жалко. Он вышел с копьём против шестерых, его сбили в воду, и он час висел на камне у гряды в двадцати метрах от меня, и я его видел, и пошёл к детям.

Второй тогда выжил. Его зовут Ки́нну, ему шестьдесят один, и он два дня не помнил, какой день, а на третий вспомнил всё и рассказал.

Ла́ппи, за пятьдесят, из семнадцатого дома нижнего ряда. Тот пост я закрыть не смог, и её некому было увести. Имя её я узнал только на похоронах.

Остальных тринадцать я знал в лицо.

Двоих — только по домам.

Их не хоронили сразу, потому что рыть ямы в скале — работа на неделю, а неделю их держать нельзя.

Их снесли за седловину, к Тимбе, на тот самый склон, где я в свою третью неделю на этом острове насчитал сорок четыре ямки и по расположению кучек понял, что море так не работает.

Двадцать три новых ямки.

Одним рядом. Пятая кучка.

И вот тут я сделал то, за что мне неловко, потому что я это сделал не подумав.

Их хоронили, и Дулла вела обряд, и она дошла до места, где называют имена.

И я сказал: не надо.

Я сказал это негромко, но я стоял близко, и меня услышали человек двадцать.

Я объяснил — коротко, потому что не мог длинно.

Я сказал: их не взяло море. Их убили. Мы знаем кто, мы знаем когда и мы знаем за что.

Значит, имена можно произносить. Значит, надо произносить.

Я сказал это, потому что три недели назад стоял на этом же склоне и понял, что обряд, придуманный милосердными людьми, чтобы человек перестал ждать, работает как машина, стирающая вопросы.

Я был прав.

И всё равно не имел права этого говорить, потому что это был не мой обряд, и вёл его не я, и хоронили не моих.