Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 234 – Ласковый Звездочет

Она помолчала.

И сказала вторую вещь, к которой я не был готов совершенно:

— Я с тобой.

Я начал говорить, что нет.

Я начал говорить, что там неизвестно что, что там четыре дня гребли, что тут её мать, брат и дом.

Она меня выслушала и сказала одну фразу, и я замолчал.

Она сказала:

— Там мой отец.

И вот это было то, на что у меня не нашлось ответа ни тогда, ни потом.

Она не шла за мной.

Она шла туда же, куда я, по своему делу, и её дело было старше моего на четыре года, и оно было её собственное.

Я взял её за руку.

Мы просидели так до темноты, и ничего больше не случилось, и ничего больше не было сказано, и я не обещал ей остаться, и она не просила.

Мы оба знали, что я уйду.

Мы просто не знали, что я вернусь.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Ветер сменился на семьдесят восьмой день.

Я это заметил раньше, чем кто-либо на острове, и заметил не потому, что умнее, а потому, что два с половиной месяца подряд каждое утро выходил на седловину и смотрел на воду.

Северный держался всё лето. Он гнал волну ровно, слева направо, и на нём с востока к нам не пройти гружёному — только порожняком и только вдоль цепи островов, с ночёвками.

А в то утро полоса ряби на воде лежала иначе. Ветер отпустил.

Я стоял на Тимбе и делал то, что делал всегда: считал.

И поймал себя на том, что составляю разбор.

Это, наверное, надо объяснить.

После каждой работы пишется разбор. Пишется не отчёт — отчёт пишется для начальства и врёт в обе стороны, — а разбор: что было задумано, что произошло на самом деле, где расхождение и почему.

Хороший разбор состоит наполовину из того, что не получилось.

Я сидел на камне на седловине острова, до которого не долетала ни одна радиоволна в истории радиоволн, и в голове у меня по пунктам складывался документ, которого никто и никогда не прочтёт.

Задача. Не допустить взятия поселения силами с моря.

Выполнена. Да.

Потери. Двадцать три убитыми, из них двенадцать боеспособных мужчин. Ещё четверо умерли от жажды после. Пятнадцать раненых, из них четверо не встанут. Сожжено одиннадцать домов. Стадо порезано наполовину. Три чёлна из пяти.

Противник. Из девяноста семи положено пятьдесят. Тридцать пять отпущены живыми. Двенадцать ушли на трёх чёлнах. Обе варды потеряны.

Вывод.

Я дошёл до этого места и остановился.

Дошёл не потому, что не знал вывода, а потому, что в строке «двадцать три убитыми» у меня стояло двадцать три, а в голове стояли Марно, поставивший круг на камень, Ланно, у которого в марте должна была родиться дочь, и Санно, которого я взял в лодку, потому что он хорошо плавал.

Хороший разбор пишется числами. Числа не помнят, кто просился в первую тройку.

Я эту графу так и не сумел заполнить как положено, и, наверное, уже не сумею.

А честный вывод звучал так: уничтожение группы не устраняет систему.

Мы положили пятьдесят человек из девяноста семи и убили того, кто командовал.

А он не был системой.

Он был инструментом системы — как отвёртка. Отвёртку можно сломать. Шуруп от этого не выкрутится.

Где-то на восточном берегу висела стена с крючками, и на ней висело два десятка узловых шнуров, и на одном из них было одиннадцать узлов из человеческого волоса. И человек, который эти шнуры вешал, в этом году получит на два шнура меньше, чем ждал. Он не расстроится. Он запишет недостачу.