Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 235 – Ласковый Звездочет

«Товарищи курсанты. Вы уничтожите группу и напишете красивый доклад. А через полгода на том же месте будет другая группа, и она будет умнее, потому что учтёт вашу работу. Уничтожение — это отсрочка. Отсрочка — тоже результат. Просто не путайте её с победой».

Гуляев. Я тогда записал это в тетрадь и забыл на восемнадцать лет.

Вспомнил на камне над бухтой Калла, глядя, как на воде меняется рябь.

Мы получили отсрочку. До следующей осени.

Остров тем временем жил, и жил он не тем, чем я.

Вода в чаше поднялась на шестой день после того, как камень встал на место, и на восьмой пошла через край, как раньше. Полость под скалой заполнилась и отдала обратно всё, что взяла. Очередь хранителей работала.

Их было четверо, менялись через день, и третьим по счёту стоял Ту́нно — тот самый, который два месяца назад стоял у чаши с копьём от имени дома Акарру и не пускал меня ближе восьми шагов.

Он теперь отмерял воду при всех, вслух, и при нём сидел мальчишка и складывал камешки в кучку по числу отмеренного.

Ничего не изменилось. Стоял тот же человек, с тем же копьём, у той же воды.

Изменилось одно: рядом сидел мальчишка с камешками, и любой мог подойти и пересчитать.

Это и есть вся разница между властью и порядком, и она умещается в одного мальчишку.

Дом Туло собрали за два дня.

Я его разбирал один — влез на крышу и сбивал глину копьём, потому что он стоял на границе разрыва, и если бы он не упал, у нас сгорела бы вся улица. Я тогда ни с кем это не согласовывал, и мне до сих пор кажется, что я сделал это слишком быстро.

Собирали двадцать восемь человек.

Камень в камень, тот же самый, со двора никуда не делся. Порог поставили тот же — мраморный, треснувший посередине, Туло его отмыл и уложил трещиной вниз.

Он посмотрел на меня и сказал:

— Ты его разобрал один. Собрали двадцать восемь.

Я не понял, упрёк это или нет.

Потом сообразил, что ни то ни другое. Он просто сказал, как есть. Старик всю жизнь снимал пластины с обсидиановых нуклеусов, и у него в голове всё делилось на «сколько ударов» и «сколько вышло».

Вечером он принёс мне свёрток.

Три пластины, снятые за один день, лучшие из того, что он умел: длиной с ладонь, тоньше ногтя, с кромкой, о которую я порезался, просто взяв.

Завёрнуты в кусок козьей шкуры мездрой внутрь.

Я сказал, что мне нечем платить. Он сказал:

— Это не долг. Это на дорогу.

И ушёл.

Я стоял с этим свёртком и думал о том, что я ещё никому ничего не говорил.

Ни Кинту. Ни Тиссе. Никому.

А старик, который снимает пластины с камня, уже знал.

Лодку увидели в тот же день, в третьем часу после рассвета.

Наблюдатель на Кунде дал сигнал — один длинный дым, потом два коротких, — и это означало «идут, немного, не тревога».

Мы всё равно вышли все.

Я поднялся на стену обвода и смотрел, как из-за мыса выкатывается длинный тёмный корпус, и считал вёсла, и меня немного отпустило только на четырнадцатом.

Четырнадцать вёсел. Не двадцать.

Осадка — низкая. Лодка шла порожняком, вразвалку, как ходит человек, которому некуда спешить.

Гребли неровно, вразнобой, и на носу у них стоял человек и что-то ел.

Кинт рядом со мной положил копьё на камень и сказал одно слово:

— Торговые.

И пошёл вниз.

Они каждый год приходят в конце сезона, объяснил он потом. Когда ветер отпускает.