Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 238 – Ласковый Звездочет

Платят зерном, шкурами, рыбой, тканью, людьми.

Именно поэтому счёт растёт.

Вот он, ответ на вопрос, который я задал Акару полтора месяца назад и на который Акар честно ответил: «Не знаю».

Дань росла три года подряд, и Акар думал, что это жадность.

Это была не жадность. Это была закупка.

Кто-то на восточном берегу третий год покупает больше меди, чем раньше. Ему надо платить. Он расписывает недостачу по островам, острова платят вперёд, и разбойник, который приходит к нам осенью, приходит не потому, что хочет, — а потому, что у него самого шнур висит на том же колу.

Вся цепь работает не на страхе.

Она работает на долге.

А долг — это не человек, которого можно убить.

Я сидел на песке и думал, что за это лето научился воевать с людьми, а надо было учиться воевать со счётом.

Круг старших собрали в тот же вечер.

Собрали не восемь глав домов — восемьдесят человек. Мы за это лето незаметно перешли на другой формат, и никто этого не заметил. Я сказал коротко.

Они придут снова следующей осенью. Не эти — других пришлют. Придут потому, что нас записали, и запись никуда не делась, а после этого лета к ней добавилась ещё и недостача за две лодки и полсотни человек.

Мы можем сидеть и ждать.

Мы можем чинить обвод, растить мальчишек и каждую осень терять по двадцать человек, пока нас не станет мало.

Или кто-то может пойти и посмотреть на стену.

Тишина держалась долго.

Потом заговорил Вирро — впервые за десять дней, потому что с ним десять дней никто не разговаривал, и он молчал вместе со всеми. Он сказал:

— А если тебя там убьют, нам от этого станет легче?

Хороший вопрос. Единственный правильный вопрос за весь вечер.

Я ответил, что нет.

За то, чтобы идти, высказался человек, от которого этого не ждал никто, включая меня.

Акара вынесли на носилках и посадили у стены, потому что сидеть он мог, а стоять нет. Рука в тряпках до плеча. Лицо серое. Он за девять дней потерял столько, сколько не теряют за девять лет.

Он говорил медленно, с остановками на дыхание, и говорил он арифметику.

Что мы за это лето отдали на оборону триста человеко-дней, которые не пошли на террасы. Что козы вырезаны. Что зерна до весны хватит, а до следующей осени — нет, и придётся покупать, и покупать не у кого, кроме них же. Что если следующей осенью они придут, а мы будем должны им ещё и за зерно, то никакой обвод нас не спасёт. И закончил так:

— Он считает лучше меня.

Это была самая большая уступка, на которую этот человек был способен за всю свою жизнь.

Хозяин источника, который тридцать лет держал двести человек за горло одним камнем в развилке, публично сказал, что чужак считает лучше.

Я после этого два дня не мог на него нормально смотреть.

Ниссо был хуже всего.

Он к тому дню уже ходил — на палке, коротким шагом, приволакивая левую, и Дулла говорила, что через год будет ходить почти ровно и бегать не будет никогда.

Он пришёл ко мне вечером, сел напротив и сказал, что идёт со мной.

Я сказал, что нет.

Он не кричал.

Он был очень спокойный, и это было хуже крика.

Он сказал: там четыре дня гребли. Я не гребу ногами. Я гребу руками, и руки у меня целые, и я на варде сидел на двенадцатом весле четыре часа подряд, и никто не сказал, что я плохо.

Я сказал, что дело не в гребле, а в том, что там, куда мы идём, может понадобиться быстро уйти. Он сказал: