Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 240 – Ласковый Звездочет

Это был единственный честный ответ, и он был ужасный.

А потом я подумал про Гуляева.

Сам не знаю почему. Вернее, знаю.

Потому что Гуляев жив.

Он уволился в две тысячи одиннадцатом, за год до моего выпуска, и живёт в Петербурге, на Гражданке, на пенсии.

Его номер лежал у меня в телефоне четыре года. Три с половиной тысячи километров и одиннадцать цифр.

Сначала я не звонил, потому что после «Аскольда» было стыдно — не перед комиссией, комиссия меня оправдала. Перед ним.

Потом стало поздно. Потом объяснять стало нечего.

А потом я просто не позвонил. Без причины, без обиды, без сюжета.

И вот теперь у меня нет телефона, нет номера и нет самого способа передать одиннадцать цифр через четыре с половиной тысячи лет.

Теперь у меня уважительная причина. Замечательная, железная, непробиваемая.

Легче почему-то не стало ни на грамм.

Товарищ капитан второго ранга, это была единственная простая вещь, которую я не сделал.

Все сложные я сделал.

Ночь перед уходом я не спал.

Не спал не от волнения: я вообще плохо сплю перед выходом, это профессиональное, и нам говорили, что кто спит перед работой, тот либо очень опытный, либо очень глупый, и различить их можно только потом.

Я лежал на крыше, смотрел в небо — в это невозможное небо без единого самолётного следа, к которому я так и не привык, — и гонял в голове списки.

Вода. Люди. Что забыли. Что не сказали.

И между двумя списками, ниоткуда, всплыло вот что.

Интервалы.

Я сел.

Я вспомнил серый плоский камень на циновке, и ямки, и чёрточки, и то, как я скользнул по ним взглядом и подумал «узор».

И понял, что меня царапнуло тогда и не отпустило двое суток.

Узор — это ритм.

Любой орнамент на любом горшке, на любой бирке, на любой циновке в любой точке мира строится на повторе. Раз-два, раз-два. Или раз-два-три, раз-два-три. Глаз ловит период за полсекунды, потому что орнамент для того и делается, чтобы глаз его ловил.

А там периода не было.

Там были группы. Разной длины. С промежутками между группами больше, чем внутри групп. Так не украшают. Так пишут.

Я пролежал до рассвета с открытыми глазами и досчитал до трёхсот тридцати, потому что это единственное, что помогает. Не помогло. —

Уходили на восьмидесятый день, в час после рассвета, на лодке Пияссы.

Своя варда осталась на острове — это я решил сразу и не обсуждал: варда — это двадцать одно место, и это единственное, на чём двести человек могут уйти, если через год всё пойдёт не так.

Пиясса взял нас четверых — меня, Тиссу, Тавво и Вирро — за четыре козьи шкуры, два мешка сушёной рыбы и обещание, что на обратном пути мы дадим ему воды.

Он выторговал воду вперёд на два года.

Всё-таки он был очень хороший торговец.

На песок вышел весь посёлок.

Вышел не для проводов — просто вышел. У нас так теперь.

Акара вынесли на носилках. Он сидел под стеной, серый, с рукой в тряпках, и, когда я проходил, поднял здоровую и сказал:

— Считай точно.

Я сказал, что буду.

Больше мы с ним не попрощались, и я думаю, что мы оба этого хотели.

Вирро я позвал накануне вечером.

Он подносил воду к лодке все три дня — молча, никем не назначенный, — и никто с ним по-прежнему не разговаривал.

Я остановился перед ним с мешком на плече и сказал первое, что за десять дней ему сказал человек на этом острове: