Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 241 – Ласковый Звездочет

— Пойдёшь с нами.

Он посмотрел на меня и не ответил.

Я объяснил, и объяснение было не про милосердие: он единственный на Саринте, кто провёл сутки среди тех людей и разговаривал с ними, и он единственный, кто знает, как они слушают. Мне туда нужен человек, которого они узна́ют в лицо.

Он выслушал до конца.

Потом сказал одну фразу:

— Меня они знают в лицо.

Он произнёс это ровно теми же словами, какими сказал мне десять дней назад, когда вызвался стоять на галечнике, и мы оба это услышали.

Я не простил его. Мне нечего было прощать: он не предавал, он говорил то, что думал, и оказался неправ, а это не преступление.

Я просто дал ему работу.

Иногда это одно и то же.

Кинт стоял у самой воды и держал носовой конец.

Мы всё, что нужно, сказали друг другу за два дня до этого, когда я вязал мешки, а он сидел рядом на корточках и молчал, а потом сказал: «Ты научил меня держать проход», — и показал подбородком на посёлок, на воду и на склон с пятью рядами камней, и добавил: «Проход тут».

Больше мы это не обсуждали.

Я оставил ему всё: очередь хранителей, счёт, наблюдателей на Кунде, зимнюю смену, порядок сигналов, места закладок с водой. Он половину переспросил дважды, потому что у него плохая память на числа и отличная на людей.

Уже когда я перелезал через борт, он спросил:

— А если ты не вернёшься?

Я ответил, что тогда всё это остаётся тем же самым, просто без меня.

Он посмотрел на меня так, будто я сказал глупость.

Я, наверное, и сказал.

Ниссо стоял отдельно, выше всех, на камне у стены обвода, чтобы видеть. Он не махал.

Он стоял и смотрел, опершись на палку, и я знал, что он простоит там, пока лодка не уйдёт за мыс, и, скорее всего, ещё час после. —

Пиясса пересчитывал нас перед отходом, тыкая пальцем, и на мне остановился.

Спросил что-то у Кинта. Кинт ответил.

Пиясса переспросил, поднял бровь и засмеялся — потому что на слух это имя для здешнего уха женское, и последний раз, когда над этим смеялись, был мой восьмой день на этом острове, и смеялся тогда Туло, и я тогда чуть не полез в драку от бешенства и унижения.

Я сказал сам, спокойно и по-местному:

— Курса.

Он записал узелком на шнурке.

Я на это смотрел и не сразу сообразил, что именно сейчас произошло.

Полтора месяца я воевал со шнурами. Я снимал шнур с волос пленного, я считал на нём узлы при луне, я объяснял двумстам людям, что четвёртый участок — это люди и что каждый узел на нём — чей-то ребёнок. Я вытащил из носового сосуда четыре таких шнура и смотрел на них до темноты, и на одном стояло одиннадцать.

А теперь сидел на песке и смотрел, как торговец завязывает узелок. Один. На мне.

Он не считал меня товаром и не имел в виду ничего дурного. Он вёл счёт, потому что человек, который возит людей и груз через море, обязан вести счёт, иначе он не торговец, а дурак.

Просто это было ровно то же движение.

Тот же шнур, тот же палец, тот же узел.

Я два месяца доказывал, что человека нельзя записать узлом.

Я стал узлом за одну секунду и не сказал ни слова. —

Утром, на песке, пока грузились, я подошёл к Пияссе.

Он сидел на корточках и правил кромку медного лезвия — того самого, шестого, которое мы не взяли, и он теперь доводил его для себя. Я попросил камень.

Он отдал не глядя.

Просто протянул через плечо и продолжил разглядывать лезвие на просвет.