Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 47 – Ласковый Звездочет

Спрашивать было больше не у кого.

Я потратил следующие полторы минуты на то, чтобы посмотреть на Обрыва.

Смотреть я умею. Это, наверное, вообще единственное, что я умел лучше всех на этом острове.

Двадцать два года. Метр семьдесят, может, чуть меньше. Килограммов семьдесят пять — и это не жир, жира на нём вообще не было.

Гребец. Плечи посажены назад и вниз, трапеции развиты неравномерно, правая крупнее. Кисти как у слесаря, костяшки сбиты, ногти сорваны. Предплечья толще моих, при том что вся рука тоньше.

Стоял он хорошо: чуть шире плеч, вес по центру, колени мягкие. Никакой стойки, никаких кулаков у подбородка — просто человек, который умеет стоять на качающейся палубе и которого трудно свалить.

Он не боксёр. Тут вообще, судя по всему, нет ударной культуры: не видел ни у кого сбитых суставов на первых фалангах, а их у бойца не спрячешь.

Он борец. Он полезет в захват.

Он полезет в захват, потому что молодой сильный мужик всегда лезет в захват, а этот к тому же всю жизнь тянет весло и знает, что в захвате он никого не отпустит.

И ещё одно.

Он спускался ко мне с обрыва в первый день. С двадцатиметрового обрыва, ночью, бесшумно, в темноте, и вышел ровно у меня за спиной, оттуда, откуда я никого не ждал.

Я про него всё понимал.

А теперь про себя.

Восемь суток.

За восемь суток я потерял, по ощущениям, килограммов шесть. Ел я примерно втрое меньше, чем мне нужно, и ел ячменную кашу и сушёную рыбу, то есть углеводы и соль. Спал по четыре часа урывками. Обгорел так, что спина до сих пор мокла в двух местах. Пил ровно столько, сколько наливали, и не больше.

Я проверил себя утром, встав с соломы: присел двадцать раз. На восемнадцатом поплыло. Двадцать приседаний.

Я прекрасно знал, во что это выливается в схватке. Первые секунды у меня будут — за счёт нервной системы, она держится дольше мышц. А потом очень быстро наступит момент, когда я перестану успевать.

Я прикинул честно, без скидок.

Двадцать секунд полноценной работы. Может, двадцать пять.

Дальше я не проигрываю — дальше меня рвут.

Значит, у меня в голове с первой секунды пойдёт обратный отсчёт, и если на цифре «двадцать» всё ещё будет продолжаться, надо будет делать что-то отчаянное и, скорее всего, ломать человека всерьёз.

Чего я делать не хотел совершенно.

Само правило я собрал из речи Спирали уже стоя в кругу — по трём словам, которые понял, и по тому, куда он показывал рукой. Остальное вечером подтвердила Тисса.

Если переводить на человеческий, звучало оно так: лучшее оружие рода при том, кто род защищает.

Не «сильнейшему». Не «победителю». Именно — тому, на ком лежит защита. Это должность, а не приз.

Мой нож с первого дня был лучшим оружием на острове с огромным отрывом. Три медных кинжала у трёх глав домов не считались — они были для того, чтобы их носить, а не резать.

А защита рода лежала на Обрыве, и лежала законно: он был лучшим лодочником, он был племянником Спирали, и он был единственный, кто в свои двадцать два выходил в море за старшего.

То есть правило было настоящее. Не выдуманное вчера под меня.

Спираль его не сочинил. Он просто вспомнил его в нужный момент.

Это, между прочим, вторая по мерзости вещь, которую умеют делать люди у власти, и я в жизни насмотрелся на неё столько, что уже не удивляюсь. Не надо издавать несправедливый закон. Надо взять справедливый и применить сегодня.