Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 72 – Ласковый Звездочет

К Спирали я пошёл сам.

Это, кстати, был первый раз, когда я к нему пришёл, а не он ко мне, и он это отметил — я увидел, как он это отметил.

Мы разговаривали во дворе его дома, при свидетелях, и разговор занял минут двадцать, и на две трети он состоял из моих жестов, а на треть из его вопросов, которые он задавал так, что я их понимал.

Я объяснил ему следующее.

Люди сверху видят дальше. Если поставить человека на Кунду, он увидит лодку раньше, чем её увидят из бухты. Если поставить человека на седловину, он передаст. Если внизу будет знать сразу — успеют вытащить чёлны и убрать сети.

Это была абсолютная правда. Просто не вся.

Он слушал не перебивая, как всегда.

Потом задал два вопроса, и оба были хорошие.

Первый: сколько людей.

Я показал: двое наверху, один на седловине, двое внизу. Пятеро в смену. Смен три.

Он поморщился. Пятнадцать человек из пятидесяти — это много.

Второй вопрос был лучше. Он спросил, показав на солнце и обведя его рукой по кругу: сколько дней?

Я показал: всегда. И он засмеялся.

Тихо, коротко, и это был единственный раз за всё то время, когда я слышал, как он смеётся.

Он объяснил мне — медленно, для дурака, — что люди пойдут стоять три дня. Потом станут ходить через раз. Потом кто-нибудь уснёт, и все узнают, что можно спать. Потом это кончится само.

Он был прав. Он был абсолютно, стопроцентно, до последней запятой прав, и я это знал лучше него, потому что видел это в четырёх частях света.

Я показал: знаю. И показал: всё равно.

Он посмотрел на меня.

И разрешил.

Почему он разрешил, я понял недели через две, и, когда понял, мне стало холодно.

Он тоже хотел знать заранее.

Ему тоже нужно было время — только не на оборону, а на то, чтобы всё приготовить: собрать, отмерить, вывести к бухте тех, кого следует, и сделать так, чтобы приход лодок прошёл тихо и по порядку.

Я строил ему систему раннего предупреждения о дне уплаты.

Он это понял через минуту после того, как я начал объяснять. Я — через две недели.

Так что смеялся он, я думаю, не только над моей наивностью насчёт трёх дней.

Первые три дня всё было прекрасно.

Люди ходили на посты с интересом. Наверху всегда сидело двое, на седловине один, внизу двое. Мальчишки таскались следом и просились. Бабы посылали наверх поесть.

На четвёртый день начало сыпаться.

Ровно так, как сказал Спираль, и ровно в том порядке.

Сначала человек не пришёл на смену — не по злобе, просто у него окотилась коза и было не до того. Его заменили, но заменили с задержкой в полдня.

На пятый день двое договорились между собой и стояли вдвоём вместо четверых, потому что «всё равно ничего нет».

А на шестой я поднялся на Кунду в неурочный час — и дальше вы уже знаете.

Я эту болезнь знал. Я её видел на каждых учениях и на каждом дежурстве.

Учебная тревога — самая ненавидимая вещь на свете. Ты бросаешь дело, бежишь, стоишь, ждёшь, ничего не происходит, тебя распускают, ты возвращаешься к делу.

И так двадцать раз.

А потом на двадцать первый она не учебная.

Проблема в том, что человеку невозможно объяснить это словами. Совсем. Ни на каком языке. Я двенадцать лет слушал, как это объясняют начальники, и ни разу не видел, чтобы объяснение подействовало.

Действует только одно: чтобы человек однажды сам увидел, зачем.

Я это знал.