Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 88 – Ласковый Звездочет

Топливо — нет. Топливо всё внизу.

Дети — сколько наверху, сколько снизу.

Я стоял, слушал человека, который предлагал мне отдать сто с лишним человек, — и в это самое время моя голова уже раскладывала его оборону по постам, потому что она это умеет и потому что её никто не спрашивает.

Тридцать секунд. Я даже не заметил, как начал.

Вот это и есть то, о чём я думал потом полночи.

Не то, что я согласился.

А то, что я начал работать раньше, чем согласился.

«Корсаков. Вы очень хорошо считаете.

Следите, чтобы люди у вас не превратились в числа».

Я стоял перед дверью Акара, на закате, и слышал это так отчётливо, будто Гуляев стоял за плечом.

Я двадцать лет держал эту фразу как похвалу с оговоркой.

А в тот вечер я наконец понял, что она значит, и понял с той стороны, с которой не ждал.

Он ведь не про жестокость говорил.

Он говорил про арифметику.

Про то, что арифметика всегда права и всегда сойдётся. Что верх обороним, а низ нет, и что человек, умеющий считать, всегда — всегда — найдёт правильное решение, в котором кто-то не учтён.

И его никто за это не осудит, потому что он посчитал верно.

Гуляев меня не хвалил и не предупреждал. Он меня узнал.

Про Ерёмина я не буду сейчас рассказывать.

Скажу одну вещь, и на этом хватит.

В ту ночь в Баренцевом, когда мы вошли в судно и наткнулись на людей в затопленном коридоре, я тоже посчитал.

Быстро. За полторы секунды. Как учили.

Противник отходит в нос. По схеме там тупик. Значит, они выйдут либо к корме, где стоит пара «два», либо назад, по нижней палубе, через люк, которым мы вошли.

Значит, надо закрыть нижнюю палубу.

Значит, кто-то должен встать на переборке сорок шесть и держать её, пока я иду вперёд. Значит, Ерёмин.

Я не бросил его. Я не струсил, не растерялся и не ошибся в оценке противника.

Я посчитал, и счёт был верный, и решение было правильное.

Это я отдал приказ.

Я сказал «да».

Стоял перед его дверью на закате, посмотрел ему в лицо и сказал слово, которое к тому дню умел говорить правильно.

Он кивнул.

Не обрадовался, не улыбнулся, не хлопнул меня по плечу — просто кивнул, как кивают, когда сделка закрыта и обе стороны понимают условия.

И ушёл в дом.

Я стоял на верхней улице один.

Он предложил мне спасти двоих ценой двухсот. Он назвал это платой, и он был прав: это была плата. Я согласился.

Объяснить, почему, я сумел только через два дня, и то не самому себе, а Кинту, и не потому, что нашёл слова, а потому, что он спросил в лоб.

В тот вечер я стоял на пустой улице и не объяснял себе ничего.

Тисса стояла в двадцати шагах, у поворота улицы.

Я не знаю, сколько она там простояла. Думаю, немного.

Я знаю только, что она стояла достаточно, чтобы увидеть, как чужак, которого её дом кормит четвёртую неделю, стоит перед дверью человека, отдавшего её отца, и говорит ему «да».

И достаточно, чтобы не услышать ничего из того, что было до.

Она смотрела на меня.

Я открыл рот.

И понял, что у меня на всё это — на договор, на счёт, на арифметику, на четыре кучки могил, на то, что «да» я сказал, чтобы попасть внутрь, — у меня на всё это есть двести слов.

Из которых сто двадцать — названия предметов.

Она развернулась и пошла вниз.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.