Книга Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов"), страница 42 – Регина Грез

Меня вдруг затошнило. Может, Гюнтер серьезно ранен и долго еще не возьмется за штурвал? Буду думать именно так, станет немного легче.

Мы надолго замолчали, я даже не планировала ничего отвечать Гюнтеру, я уставилась в одну точку на погоне Отто, к тому времени Бледнолицый уже отвернулся от меня и разговаривал с туго затянутым в поясе жеманным офицером, как только тот не переломится пополам… стоп… а где Франц? Вальтера тоже нет, как и этой светленькой дамы, что с ним любезничала. А я-то что здесь сижу? Надо бежать к себе.

Я резко срываюсь с места и все же бросаю прощальный взгляд на удивленного Штольца:

— Всего доброго, мне пора!

— Ну, куда же вы, Ася? Мы можем просто поговорить о литературе, о книгах… даже о русских книгах…

Передо мной мелькнуло ехидное лицо одной польской тетки. Злобная Дита не хотела отпускать меня просто так:

— О, вы можете назвать хоть одну хорошую русскую книгу, что вышла при большевиках? Все лучшие русские писатели умерли еще при несчастном царе. Союз похоронил русскую литературу, остались только лозунги и манифесты.

Я готова была в волосы вцепиться этой наглой ведьме, расцарапать ей лицо, да хотя бы плюнуть в ее лоснящуюся от крема и румян физиономию.

— Вы глубоко ошибаетесь пани, нам все еще есть чем гордиться.

— Ваша культура загнивает, это же очевидно, вы разрушили все самое ценное до основания, вы убили царя…

— Маленькая поправочка, пани, когда Николая Александровича расстреляли, он царем уже не был, поскольку от престола к тому времени благополучно отрекся. Бросил трон в самый ответственный момент. Но, к несчастью, не догадался вывезти из полыхающей мятежами страны жену и детей. Мне, конечно, по- человечески всех их безумно жаль, с ними зверски поступили, но не надо говорить, что со смертью царя Николая рухнула русская культура.

— Ваши дети с младенчества читают Ленинские доклады!

— А еще Карла и Маркса, то есть еще Энгельса с пеленок, вы забыли о них упомянуть, и совершенно зря - они же настоящие коренные немцы или я ошибаюсь...

Тут я вдруг заметила, что говорим, а точнее орем друг на друга только мы с Дитой, а все вокруг смотрят на нас и молчат. Я пробежалась взглядом вокруг себя и вдруг заметила на соседнем диване гитару. Я подошла к ней и довольно грубо спросила:

— Могу я это взять?

Мне никто не ответил, даже Дита почему-то заткнулась. Тут я заметила у стеночки этого долговязого с челкой набок, что ко мне приставал:

— Вы хотели, чтобы я вам сыграла? Извольте! Я спою вам о книгах, на которых выросли русские дети… Извольте! Кое-что из русской литературы, как вы и заказывали.

Я уселась на стул, надела на плечо ремень и задела струны. Ничего, сейчас привыкну, освоюсь, надо же… почти не дрожат пальцы.

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров,

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф.

Детям вечно досаден их возраст и быт,

И дрались мы до ссадин, до смертных обид,

Но одежды латали нам матери в срок,

Мы же книги глотали, пьянея от строк....

И пытались постичь мы, не знавшие войн,

За воинственный крик принимавшие вой,

Тайну слова "приказ", назначенье границ,

Смысл атаки и лязг боевых колесниц.

Я никого не видела, я вообще не собиралась ни на кого смотреть. - мне было все равно, слушает кто-то меня или нет. Пусть даже это будет моя лебединая песня. Я просто допою и уйду, если мне позволят потом уйти. Хотя... разве я сейчас пела? Это был какой-то вопль, выкрик, протест.