Книга Возлюбленный враг ("Тени Алых парусов"), страница 64 – Регина Грез

— Курт, я в город, фон Гросс разрешил отлучиться до полуночи, она едет со мной.

Солдат с равнодушным, типично немецким угловатым лицом лениво сплюнул в сторону, потом оценивающе пробежался по мне взглядом, на который я постаралась ответить как можно спокойнее, и пошел открывать ворота.

Через десять минут мы уже выезжали из особняка. Приоткрыв окно машины, я жадно глотала прохладный вечерний воздух. Пахло надвигающимся дождем, потертой кожей сидения, близкой рекой и чуть-чуть бензином.

Грау был доволен, открыто улыбался своим мыслям, а потом мягко попросил:

— Спой что-нибудь из того, что напевала днем, про парней, которые никогда не плачут. Какие там еще были слова… «я у твоих колен», так? Я давно-о-о заметил, тебе нравится унижать мужчин, ты любишь, чтобы все пред тобой пресмыкались, прислушивались, будто ты самая умная и правильная на свете.

— Чушь! - обиделась я. - Выдумал тоже… Я вовсе не обязана тебя развлекать! К тому же есть и другие песни, я их много знаю, тебе не понравится.

— Начинай, я уже вытерплю все, - беззлобно усмехнулся Грау. - Вся моя жизнь сейчас как один мучительный сон. Ты вряд ли добавишь новых кошмаров. Даже интересно представить.

Зря он сейчас это сказал - про сон и свою жизнь. В голове немедленно всплыли стихи Александра Розенбаума, и я взволнованно проговорила их вслух:

— А может, не было войны...

И людям всё это приснилось:

Опустошённая земля,

Расстрелы и концлагеря,

Хатынь и братские могилы?

А может, не было войны?

И "шмайссер" - детская игрушка,

Дневник, залитый кровью ран,

Был не написан Анной Франк,

Берлин не слышал грома пушек?

Сначала он погнал словно бешеный, и я думала, что мы сейчас разобьемся, а потом машина съехала на обочину, заглохла и остановилась. Грау повернул ко мне бледное лицо и заорал:

— Хватит! Чего ты добиваешься? Чего ты от меня хочешь? Я не могу отменить войну, ты и сама прекрасно знаешь, так зачем же снова и снова о ней говорить. Я и так уже на грани - все перепуталось в голове, я уже не знаю, что чувствовать к тебе.

И как у меня хватило терпения и сил его поучать в этот момент...

— Бедный Отто! Ты же не робот, в который ученый заложил программу, ты живой человек и чувствуешь то, что получается, что идет от души, от сердца, а ум может только анализировать, набирать знания, факты, раскладывать их по полочкам, сравнивая и оценивая, - задыхаясь, отвечала я.

— Если я буду жить чувствами от сердца, я закончу свои дни в психушке или меня расстреляют. Тебе же все равно… хотя и в твоих Советах, скажи - разве там люди могут думать и говорить? Разве у вас нет концлагерей и тюрьмы не переполнены теми, кто не согласен с позицией Сталина?

— Хочешь сказать - наши правители в чем-то похожи? - огрызалась я. - Даже если и так, вы напали первыми и это вас погубило!

— Нас погубили ваши дрянные дороги и холода, а вовсе не какое-то особенное русское мужество… Ха! Ваши мужчины толпами бросали оружие и сдавались, как вонючий скот. Тьфу!

— Ты забыл про мышей… - вкрадчиво начала я.

— Каких мышей? - Грау вытаращил глаза, уж не свихнулась ли я всерьез.

— Ты сказал, что вам помешали наши дороги, холода, все правильно, но были ж еще и мыши. Они перегрызали электропроводку в немецких танках, которые вы прятали в стога сена, маскируя перед сражением. Утром надо воевать, а железный «Тигр» не рычит и не едет, вот проблема, а это наши мыши постарались, их ведь Сталин лично обучал... каждую…