Книга Баллада о павших драконах, страница 151 – Сара А. Паркер

Мои пальцы сжимают лютню.

Я упираюсь каблуками в стену, не отрывая взгляда от дверей ее покоев, когда ее Саберсайт издаеттакой мощный рык, что коридор содрогается. Звук переходит в утробный вопль, а тяжелый грохот крыльев Джого служит постоянным напоминанием о его присутствии — он кружит где-то совсем рядом.

Не сомневаюсь, что он был бы сейчас с Мах, присматривал бы за ней во время родов, если бы только пролез в дверь. И не сомневаюсь, что она рожала бы в его норе, рядом с ним, если бы Пах позволил.

Кладу лютню на колени и начинаю перебирать струны, играя любимую песню Мах, и пою изо всех сил. Хотя голос то и дело срывается на веселых нотах, совсем не вяжущихся с тяжестью у меня на душе, я продолжаю петь, надеясь, что она слышит. Что песня дарит ей хоть капельку утешения в битве за жизнь моего новорожденного брата или сестры.

Пронзительный вопль заставляет сердце пропустить удар. Пальцы путаются в аккордах.

Стражники по обе стороны от богато украшенных дверей Мах переглядываются. Впервые они нарушили стоическое спокойствие с тех пор, как начались ее крики.

Мое чутье обостряется.

Те же стражники стояли здесь, когда рождались близнецы, и тогда они не шелохнулись ни разу.

Я отгоняю эту мысль и играю громче.

Пою еще сильнее.

Крики Мах затихают.

Я умолкаю, вслушиваясь в тишину. Жду, когда раздастся резкий плач новой жизни, но в ответ — лишь тишина.

Джого издает такой болезненный визг, что у меня закладывает уши, и внутри все холодеет.

Что-то не так…

Двери распахиваются.

Пах влетает внутрь, весь в крови, кожа на нем в пятнах, и двери с грохотом захлопываются у него за спиной. Он останавливается и смотрит на меня свысока.

Его верхняя губа подергивается так же, как перед тем, как он наказывал меня пламенем за нерасторопность. Словно он стоит на краю пропасти и вот-вот занесет ногу… сделает шаг…

Он набирает в грудь воздуха, и я готовлюсь к худшему…

Из покоев Мах раздается пронзительный крик, от которого перехватывает дыхание.

Дверь приоткрывается, и выходит главная служанка Мах, неся вопящего младенца в зеленой пеленке.

— Ваша дочь, государь. — Голос Шеры дрожит, в ее карих глазах нет радости. Они остекленели, будто один вздох — и по щекам побегут слезы. — Она наконец расправила легкие.

Шера медленно идет вперед, пока не оказывается между нами, осторожно подталкивая извивающегося ребенка к Паху.

Пах едва шевелится, лишь поднимает руки, чтобы принять младенца, и опускает взгляд на нее.

Моя сестра.

Она продолжает суетиться, пронзительный звук что-то задевает внутри меня, когда служанка выбегает из покоев с корзиной окровавленных простыней и направляется по коридору. Шера торопливо возвращается в двери, и я мельком вижу босые ноги Мах.

Снова окровавленные простыни.

Служанки слоняются вокруг, понурив головы.

Не знаю, почему кажется, будто весь мир затаил дыхание. Почему я тоже затаил дыхание.

Пах продолжает смотреть свысока на мою извивающуюся, кричащую сестру, его зрачки расширены.

Снова мое чутье обостряется.

Я прислоняю инструмент к стене и поднимаюсь; что-то внутри велит мне подойти к нему вплотную — глаза в глаза. Словно чьи-то руки мягко подталкивают меня в спину, побуждая двигаться вперед.

— Убери ее с глаз долой, — бормочет он с такой ледяной холодностью, что я удивляюсь, как эти слова не оставили на мне вполне реальных и глубоких ран.