Книга Чёрный ратник 6, страница 123 – Макс Гато

И коней я не жалел. Каждый час работал против меня. Фома шёл сюда три дня. Если те, кого увели, ещё были живы, то каждый час уводил их дальше.

За Озёрполем ещё тянулись поля, которые не пахали года три, а потом кончились и они. Дальше начался лес, и он был не такой, как на западе долины. Западный ельник был тёмный, но живой: птицы, следы, бурелом, в котором кто-то возится. Здесь лес стоял тихий. Я обратил на это внимание к полудню и потом уже не мог не замечать. За полдня пути мы даже не услышали ни одной птицы.

Прохор ехал впереди и всё чаще спешивался, разглядывая землю. На одном из привалов он долго стоял, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую, и вглядывался в подлесок так, будто искал там что-то знакомое.

— Пусто, вашблагородие, — сказал он, когда я подъехал. — Ни следа, ни помёта, ни лёжки. Я третий час смотрю.

Я пригляделся к подлеску.

— Звери просто так с места не снимаются, — согласился я.

— Их что-то согнало, и явно не вчера, — Прохор отряхнул колени. — Тут месяца два никого нет, а то и поболе.

Мы тронулись дальше. И Храбровка открылась перед нами прямо рассветом. Мы подошли к ней с юга, и я придержал коня в сотне шагов от крайних дворов, потому что въезжать в деревню галопом было незачем.

Изгородь лежала. Не сломанная в одном месте, как ломают, когда лезут, а положенная на протяжении шагов сорока. Колья вывернуты из земли вместе с комьями грязи и лежат наружу, будто изгородь просто продавили чем-то тяжёлым и широким.

Мы въехали через пролом. Первое, что бросалось в глаза — двери.

Их срывали. Почти во всех дворах двери валялись на земле или у крыльца вместе с петлями, а кое-где и с кусками косяка. Одну отбросило шагов на десять и воткнуло углом в землю.

И деревня была цела. Ничего не сожжено. Ни одного разбитого окна. Заборы стоят, огороды стоят, колодец на месте, и у него стоит полное ведро с водой, подёрнутой пылью.

— Осматриваемся, — приказал я.

Прохор соскочил с лошади у первого двора и спустился в погреб.

— Закрутки, — сказал он, вылезая. — Ряда три, все целые. И бочка стоит непочатая, я крышку поднял.

Соловьёв объехал деревню по кругу и вернулся.

— Скотина разбрелась по выгону, — доложил он. — Коров штуки четыре, ходят сами, одна еле идёт, вымя раздуло. Куры по дворам. Собак нет ни одной, ни живой, ни мёртвой.

Тел мы нашли много. Лежали они как придётся. Кто-то на улицах, кто-то в домах. Я осмотрел одно из них.

Оно лежало у крыльца третьего двора, под рогожей, которую кто-то набросил уже после. Я откинул рогожу. Старик лет семидесяти, в исподнем. Ни раны, ни царапины. Рот раскрыт широко, как раскрывают, когда пытаются вдохнуть и не могут. И по коже шла чернота. Тонкие ветвящиеся линии уходили от середины груди к плечам, потом по рукам, до самых кистей.

Я видел это раньше. Во дворе сгоревшего постоялого двора на дороге к Кручинино. Ковенская школа, сказал Зарецкий тогда. Рабочий инструмент, быстрая ликвидация, без шума и без следов борьбы.

Я обернулся. Громов стоял в трёх шагах и смотрел на тело. Лицо у него было каменное.

— Ковен, — сказал я вслух.

Живых мы искали до полудня. Сами они не вышли. Ни один.

Первого нашёл Соловьёв — по звуку, в подполе избы на дальнем конце. Мужик забился в угол между кадками и, когда над ним подняли доску, начал биться и кричать так, что его пришлось держать вдвоём.