Книга Чёрный ратник 6, страница 83 – Макс Гато

— Недоимки, — подал голос Хлопов от окна. — Часть зерна портится в дороге, часть уходит на прокорм тех, кто везёт. Дороги здесь скверные, ваше благородие, а телеги ещё хуже. Обычное дело.

— Пятнадцать процентов каждый год это не обычное дело, — Ярослава не подняла головы от книги. — Это либо очень плохая дорога, либо халатность.

Хлопов невозмутимо развёл руки в стороны.

— Справлялись как могли, ваше благородие, — обратился он ко мне.

— Я сверю записи, но мне бы помощника, — сказала мне Ярослава. — Дай мне книги на несколько дней. Я пройду по каждому году отдельно и сверю с тем, что помнят в деревнях. Ефим наверняка помнит, сколько с Браневки брали.

— Помощника найду, — пообещал я.

А затем отпустил Хлопова заниматься его прямыми делами — списками желающих в дружину и на работы. Радим поклонился и вышел спокойным шагом, не придав обвинению Ярославы особого значения.

Ярослава проводила его взглядом до самой двери.

— Или я ошибаюсь, — сказала она, когда шаги стихли, — или наш управляющий не так чист, как выглядит.

— Разберёшься — доложишь, — сказал я. — И пока разбираешься, не показывай никому записи. Не факт, что воровал Хлопов.

Ярослава спорить не стала и только тяжело вздохнула.

Следующие пару дней я потратил на то, чтобы оценить Озёрполь и масштаб проблем внутри.

Не как барон, объезжающий владения, с людьми за спиной и с видом хозяина, а как человек, которому нужно понять, с чем он имел дело. Я ходил один или с Иваном, без свиты, и город постепенно переставал казаться чужим. Местные, конечно, косились, но в остальном никакой враждебности не было.

Из плохих новостей, пристань оказалась хуже, чем выглядела с холма.

Свай было десять, но три сгнили у основания и держались на честном слове и на соседних брёвнах. Доски настила прогибались под ногами, а в двух местах их просто не было. Две лодки лежали кверху днищем и требовали смолы и ремонта. Плоскодонная баржа, вытащенная на берег, пролежала там так долго, что в щелях днища уже проросла трава.

У воды работали три семьи рыбаков.

Прошка, тот самый, что заговорил со мной на площади, оказался старшим над всеми тремя. Не по должности, а по возрасту и по тому, что остальные слушали его первым. Ему было под шестьдесят, руки у него были жилистые и все в мелких белых рубцах от лески и крючков.

— Рыба-то есть, барин, — сказал он, перебирая сеть и не глядя на меня. — Озеро богатое, ежели знать, где ловить. Осенью сиг идёт, зимой налим, летом что попроще. С голоду мы не мрём.

— А чего тогда не торгуете? — спросил я.

— Дык некому, — Прошка бросил сеть и выпрямился. — Купцы через нас уже который год не ездят, а сами мы далеко не свезём. Свежая рыба два дня живёт, и всё. Солёную бы возили, да соли нет.

— Не понял, — нахмурился я. — В Серебово, согласно карте, солеварня. Да и вода же в озере солёная.

— Была солеварня, — поправил меня Прошка и тяжко вздохнул. — При старых господах, а нынче там варница стоит порушенная и всё заросло. Я туда сам года три назад ходил, глядел.

Прошка посмотрел на меня искоса, единственный раз за весь разговор.

— Разберусь, — пообещал я.

— Дай-то боги, барин, — сказал он и вернулся к сети.

Рынок оказался ещё скуднее пристани.

Пять навесов, из которых торговали под тремя. Старуха с сушёными грибами, разложенными на холстине. Мужик с точильным камнем и двумя топорами, которые он, судя по всему, продавал уже не первый месяц. И ещё двое, торговавшие одним и тем же — вяленой рыбой и репой. Конкурировать им было не с кем, кроме друг друга, и оба смотрели друг на друга кисло.