Книга Тройка, семёрка, туз, страница 27 – Алексей Урусов

— Спасибо, Андрей. Минутку, сразу деньги управляющему перенаправлю. Реально не хочется, чтобы коллектив распался. На помолвке Надежды Романовой и Артура Гефта «Генезис» шикарный «Вальс цветов» показали: танцовщиц реально сопровождали кружащиеся цветы, а балерины парили в воздухе. Видел же, наверное?

Я отрицательно кручу головой: — У меня в это время полевой выход был, а потом закрутился настолько, что не до «Вальса цветов» стало.

— Сейчас покажу, — Яков перехватывает трансляцию на «плазме», манипулирует со своим смартфоном и запускает картинку.

Реально красота! С восторгом смотрю и думаю: каково это в магическом зрении, когда сотни, если не тысячи нитей формируют, удерживают цветы и сопровождают их полёт, обеспечивают «зависание» подсвечников, создают воздушные щиты под ногами танцоров?

С Яковом проговорили ещё почти час — он рассказывал о студенческой жизни и московских новостях, а я немного поведал о своей службе в морской пехоте — несколько забавных случаев, рассказанных мной, очень повеселили Якова.

Москва. Жилой комплекс «Галактика». Дом Андрея Первозванова.

Под свист падающих мин, хлопки выстрелов и разрывы снарядов я бегу по траншее: только что я подбил польский танк и меня потряхивает от нервного возбуждения; в моей руке взведённая магнитная граната и я спешу на помощь Композитору — ещё один танк должен «успокоить» он. Пробегаю мимо двоих раненых матросов, которые из «Калашей» ведут бой и с улыбкой машут мне головами, почти не отводя взгляд от склона, по которому нас атакуют. Через просветы в бетонных плитах, перекрывающих траншею, смотрю вперёд и вверх, и выскочив к очередному повороту вижу, что Композитору моя помощь не нужна — польский танк застыл с вывернутым в небо стволом и смачно дымит.

Подбегаю и замираю: Гриша лежит в траншее, его грудь и голова густо залиты свежей кровью.

— Я его стянул с бруствера, но было уже поздно, — поясняет матрос, правая рука которого перемотана бинтами и шиной закреплена к телу.

Подхожу, закрываю Композитору глаза. Нет в нём жизни. Хочется сесть, закрыть голову руками и выть от боли, но шепчу себе: — Потом, потом!

Поднимаюсь, бегу на левый фланг. Ходырев «свои» два танка подбил. Но и он погиб.

Снова шепчу, стиснув зубы: — Потом, потом! — Пробегаю по траншее и увидев матросов, ведущих бой, на бегу кричу: — Лейтенант Ходырев убит. Принимаю командование на себя. Продолжаем бой.

Заскакиваю в «штабной кубрик», смотрю на пульт, сверяюсь с магическими точками от наступающих: взрываю два оставшихся фугаса и три мины. Нам осталось продержаться не долго. Скоро начнёт темнеть, Ходырев говорил, что поляки бой прекратят…

… Уже по темноте нахожу Боцмана, несу нашу боевую собаку в кубрик, куда сложили всех погибших. Укладываю пса в ноги Композитору — любил Боцман подпевать Грише во время концертов. Сквозь порванную и заляпанную коричневыми пятнами высохшей крови Гришину тельняшку вижу цепочку на груди друга: да, надо снять, передать родным с личными вещами. Снимаю: на длинной серебряной цепочке серебряный же кулон — перекрещенные саксофон и скрипка. Ещё стягиваю тоненький шнурок с маленьким крестиком.

У меня текут слёзы, но я по-прежнему шепчу себе: — Потом, потом. Вначале надо взвод вывести.

Выставляю на входе в блиндаж две мины, растянув провод отхожу, нажимаю на кнопку, и они с громким хлопком взрываются, заваливая вход.