Книга Теперь ты в армии, страница 192 – Алексей Урусов

Приподняв вилку от тарелки, привлекая внимание собеседника, Яков Янович поддержал друга: — Я специально два батальона притормозил, чтобы молодых офицеров и матросов, которых сегодня в морпехи посвящали, тоже через опорные пункты провести, и они по минимуму порох понюхали. А тех же дроноводов, миномётчиков и первозвановских снайперов на каждый опорный пункт дополнительно выделю, всех разбросаю: уезжаем же, больше ротацию проводить не потребуется.

— Жизнь продолжается, — провозгласил очередной тост Филипп Павлович, — за молодое пополнение: офицеров и матросов, сегодня ставших морпехами. За их службу! Пусть она у ребят сложится и будет долгой, как и жизнь!

Выпили. Закусили.

— Кстати, о Первозванове, — продолжил застольную беседу Горпищенко. — Обратил внимание, как он сегодня утром волновался на докладе? Нет? Не заметил? Ну, тебе сложнее было: мы-то, четыре генерала, напротив него сидели при докладе, а ты был сбоку и немного даже сзади и не всё видел.

Яков Янович подобрался, внимательно слушая, к чему ведёт беседу старый друг, а Филипп Павлович продолжал: — Я сегодня слушал его не так внимательно, как обычно: ему сегодня Юлиан Николаевич внимал и ещё два генерала. Вот Первозванов, видимо, от такого обилия «лампасов» и разволновался. Хотя держался молодцом. А я немного со стороны за ним понаблюдал: всё не давала мне покоя мысль о том, где же я такую породу и такие манеры наблюдал. Уверен был, что ведь видел же!

Генерал-лейтенант Горпищенко улыбнулся: — Сижу, анализирую. Годы своей морпеховской юности вспоминаю, друзей-товарищей, да и просто сослуживцев. И вот когда Первозванов сказал «представЬЛЯю резулЬтаты», меня не просто молния ударила, она меня сожгла до пепла и по ветру развеяла.

Видя, насколько Осипов сосредоточился на рассказе, Филипп Павлович улыбнулся: — Ты же знаешь, я в МосВОКУ учился, и в морпехи меня по выпуску направили. Так вот, будучи курсантом, я точно такой же акцент слышал единственный раз в жизни, когда крепко поссорился со своим командиром отделения. Мы, вообще-то с ним дружили и особых разборок за время учёбы с ним не было. Сейчас уже и не вспомню, из-за чего тогда сцепились: в ранней юности любой повод может стать причиной для драки не на жизнь, а на смерть. И вот стоим мы с моим командиром, держим друг друга за грудки, орём и вот-вот кулаки в дело пустим. Я вижу, что Коля, мой командир отделения, в ярости, какой я у него до этого не видел ни разу. И после, кстати, тоже. Я ему что-то ору и слюной на лицо брызгаю, он мне тоже. Матом кроем друг друга и прочей более сильной лексикой. И среди его тирады он называет меня «долбоящером». Знакомое, распространённое обращение в курсантской среде при ссорах. Но произнёс он это слово со специфическим акцентом, у него получилось «долЬбоящер». Я тогда просто заржал от этого, как конь, до коликов. Руки, естественно, отпустил. Хохочу: «Ха-ха, умора, долЬЬЬбоящер»! Командир тоже расхохотался, поняв в чём дело. На чём ссора, собственно, и закончилась. А Колька потом мне рассказал, что этот акцент у него был в детстве: специалисты «альвеолярные смягчения» убрали, но иногда, в такие вот минуты сильного волнения, они прорываются.

Яков Янович рассмеялся: — Вспомнил всё-таки, определил папашу нашего героического снайпера! И кто у тебя командиром курсантского отделения был? Что за Колька?