Книга Теперь ты в армии, страница 193 – Алексей Урусов

Горпищенко хохотнул в ответ: — Ну, так-то он даже в те года мало для кого был «Колькой», только для самых лучших друзей, к которым и я относился. А сейчас уж — тем более: к нему обращаются не иначе как «Ваше императорское величество Николай Петрович Романов»!

Вилка выпала из руки полковника Осипова и ударившись о тарелку, негромко звякнула: — Да ты что⁉ — только и смог он вымолвить, удивлённо качая головой.

— О, как! — подтверждающе качнул головой Филипп Павлович. — Сам в шоке! И после этого взглянул я на Первозванова другими глазами: на его леворукость, на ушки эти, немного прижатые к черепу, на соответствующие цвет волос и глаз. И прежде всего, на явный «романовский» признак — прищуривание левого глаза, оно такое, специфическое, когда не просто прищуривается глаз, а и кожа на веке слегка подрагивает. Сижу, перебираю приметы, а сам время от времени посматриваю на висящий у тебя в кабинете портрет государя-императора, да продлятся годы его благословенного правления, и Первозванова с «другом моим Колькой» * сравниваю. А как вышли с совещания, ещё до построения на плацу, озадачил своего адъютанта, и он мне фото из моего курсантского архива набросал, нашёл фотографии Первозванова и справку о нём подготовил.

— Вот, посмотри, — генерал-лейтенант Горпищенко достал свой смартфон и повернув его в горизонтальное положение, показал склейку из двух фото, — слева курсант Николай Романов на военной присяге, справа матрос Андрей Первозванов. Единственное существенное отличие — в головном уборе: у одного фуражка, у другого — бескозырка. Ну и остальные фото демонстрируют слишком сильную похожесть, свидетельствуя об общей породе, а не случайности. Первозванов посуше выглядит, да и ростом повыше, чем император в его годы, скулы у него чуть побольше развиты: это он, думаю, от других предков получить мог. А других серьёзных внешних отличий я не нахожу. А невнешние признаки — что акцент, что леворукость, что подёргивание глаза, кричат, что он Романов, причём — главная ветвь рода.

Убирая смартфон, Филипп Павлович, видя, что Осипов всё ещё находится «под впечатлением», кивнул ему с улыбкой: — Вот такие дела.

Осипов покрутил головой: — А я его на службу пытался завлечь тем, что дальше он служить будет в Севастополе — на круглогодичном курорте, где море и фрукты.

Филипп Павлович рассмеялся: — У него собственный дворец в Крыму: по вире получил от Радзивиллов.

— Пу-пу-пу, — задумался Яков Янович. — А ведь он у меня в каких только передрягах не побывал. И реально — едва не погиб, выводя раненых, и дроноводы посчитали его погибшим. Да и до этого на опорнике в составе взвода, и после — настоящий герой. Ну и как снайпер: тоже ведь каждый выход мог быть последним.

Генерал-лейтенант Горпищенко махнул рукой: — Ну, нормально же всё закончилось. А победителей не судят. Да и Первозванов не в претензии. Судя по его характеру, он бы в претензии был, если бы его от пуль прятали.

Москва. Аэропорт.

Самолёт после быстрого снижения бежит по полосе, а я всё ещё не очень верю, что год моей службы завершён. Быстро он промчался. И весь год получился как упоительная скачка во весь опор на взбесившейся лошади: дикий, необузданный, страшный галоп; ведь чуть не рассчитай движение и сорвёшься и голову свернёшь; но настолько это красиво в своём напряжении, что даже мысль попытаться придержать повод в голову не приходит, а придёт — тело восстанет против мозга и будет требовать: ещё, ещё, ещё больше скорости!