Книга Теперь ты в армии, страница 33 – Алексей Урусов

— Так, стой, молчи! Ты что несёшь? Какая деревня? Вон в деле написано — сирота, воспитывался в монастыре. Какой на хрен прадед?

— И чё, чё сирота? Я же ватова-этова, на свет как-то появился: я чё в школу зря ходил? Нам там биологичка про пестики и тычинки втирала, мы хочь и ржали, но эту тему слушали внимательно и знаю, что без них никак. Значит, у меня и мама была, и папа был. А у них свои мамы и папы. Значит, и прадеды у меня были, и дедов как минимум два. Я хоть и тупой, но до двух досчитаю, зря меня чёли за уши на арихметике драли. Вон на плацу хожу: «раз — два», «раз — два»; ни разу не обсчитался.

— Так. Стой, молчи. — Лейтенант раскрыл моё дело и начал перелистывать страницы. Подняв на меня округлившиеся глаза, он стал рассматривать сшивку на просвет: — Ты, матрос, что с делом сделал? Ты откуда в него страницы вшил? Это же статья, подсудные действия.

— Это не я! Оно само! Ночью, под подушку положил, слышу, чёто шевелится, приподнял — а дело на пол упало, а к нему другое подползло. Моё-то дело, на номер посмотрите, там посередине цихра один — большая и толстая, а у того дела, что подползло, в середине нолик, кругленький такой. Вижу, трутся они друг о друга и страницы так шик-шик: перешиваются. Я подумал, чё главное, чёбы дело не убежало, а как ему убежать — у него же ножков нет, а чем и с кем оно там ночью занимается — свечку держать мне не поручали, в обязанностях матросов ничего нет про надзор за целомудренностью личного дела; во всяком случае, на первой странице обязанностей точно не прописано, я енту страницу до конца почти дочитал. Да и чо за ним смотреть: не в монастыре чай служим, а на флоте, здесь в шторм, поди, щепка на щепку лезет, а уж листки друг о друга трутся как два пальца о кирпич. Ну так я и дальше лёг спать.

— Какая нафиг дипломатическая академия? Какие нафиг языки? Откуда это всё в деле вообще?.. — лейтенант продолжал распаляться, судорожно листая моё дело; я перебирал в голове очередные истории, решая, чему отдать предпочтение: про ручку — самописку, испортившую мне всё личное дело, написав всякую хрень, или про влюбившуюся в меня в военкомате стажёрку, пытавшуюся перепутать дело и таким образом отмазать меня от армии и не разрушать внезапно вспыхнувшую любовь. Решив, что роте будет интереснее выслушать историю пламенной любви молоденькой длинноногой стажёрки, начал вдыхать воздух и придумывать красивое имя для девушки… Но тут появился заместитель командира роты, дал команду «смирно», забрал у лейтенанта дела, сунул их дневальному в руки, приказав отнести в канцелярию, и, повернув роту направо, скомандовал на выход.

Возмущавшемуся лейтенанту, он ответил, что обед в армии — святое. Он — по распорядку.

— Заходи после обеда, у них полчаса личного времени будет. Если кого-то выберешь, то заберёшь к себе шифровальщиком.

Мы ещё не построились на улице, когда ко мне из задних рядов проскользнул Леонид Курочкин, тот, который рыженький: — Вот же Евпатий Коловратий! — начал он с незнакомой мне присказки. — Классно ты ему по ушам прошёлся, дал аж прямо как целый духовой оркестр, етить-колотить! Я так-то, помимо пения, ещё и художественным словом занимаюсь. Я бы себе для сцены твою историю записал. Будь другом, вечером ещё раз расскажи, как дела друг о друга тёрлись.