Онлайн книга «Дипломатическая академия»
|
Ещё раз тяжело вздохнув, Станислав продолжил: — Вы мне вот что объясните. Когда я маленьким был, мне частенько от вас влетало. В основном, по делу; в принципе, сам косячил. И в юности вы мне постоянно свою точку зрения высказывали, порой просто продавливали и на мои аргументы внимания не обращали. Но на Элю за все годы вы голос даже раза не повысили, чтобы она ни творила и какие бы капризы ни разводила. Всё «доченька» да «доченька». Вы что, весь воспитательный запал на меня потратили? Или эксперимент проводили — старшего держим в чёрном теле, а младшенькой потакаем? И смотрим — что вырастет? Ну вот — получите: выросло — что выросло! Или какая-то другая была задумка? Владимир. Монастырь. Я проснулся от звука колокола. Отца Игнатия уже не было — он, видимо, поднялся чуть свет и сейчас должен в соборе читать «часы», а потом — служить заутреню. Вчера мы с ним и с Татьяной сходили на ужин в трапезную, где, увидев меня, монашки подходили с приветствиями. Потом несколько часов проговорили, параллельно я его лечил. Ночной разговор был долгим. Хотя, скорее, это бы мой рассказ, и по мере того, как меня «отпускало», я вспоминал какие-то новые подробности. А что-то вообще представлялось в другом свете. И самое начало… — А самое начало, — рассказывал я отцу Игнатию, — знаете, как у больных с позвоночником бывает: начинаешь разгибаться… и щелчок. И ты уже пошевелиться не можешь. Вот и у меня в мозгу как будто раздался такой «щелчок», который просто перемешал все мои мысли и думать логически я уже не мог. И страшно, конечно, было, когда там, у многоэтажки, я заглянул вглубь, в бездну. И моё лицо отражалось в этой чёрной нефтяной жиже. И на миг мне показалось, что это не отражение — что это я сам смотрю на себя. И того, второго, я боялся сильнее всего на свете. — Ад и рай — это не только где-то там, — поразмыслив, отвечал отец Игнатий. — Каждый человек несёт в себе частицу божественного света, но и для малой толики тьмы в нём находится место. И в процессе жизни мы или разогреваем в себе этот божественный свет и увеличиваем его, уменьшая тьму внутри нас. Или наоборот. Даже самый сильный человек слаб. И для любого эта борьба с тьмой внутри себя — тяжёлая. А если человек, наоборот, потакая худшему в себе, увеличивает тьму, то постепенно она захватывает человека, поддавшегося ей. — И вот здесь, — продолжал Игнатий, — мы как раз попадаем в сферу, где люди могут быть нулями. Или даже меньше, чем нули — отрицательными величинами. Как оценить человека? Есть только одна объективная оценка — его вклад в развитие общества, цивилизации. Куда он двигался сам и двигал остальных. Скромный врач или учитель зачастую сделал больше для человечества, чем увешанный орденами чиновник. А если этот чиновник ещё и казнокрад — то он примером своей неправедной жизни развращал других, закрывал дорогу талантливым и продвигал недостойных за деньги или по блату. Какой от него вклад? Отрицательный. И он не просто «ноль», он меньше нуля, потому что не привнёс ничего в этот мир, а для себя забрал немало… * * * Меня радовало, что буквально за три дня удалось подавить развитие болезни, а потом началось восстановление здоровья отца Игнатия. На второй день из Москвы приехала машина с моим конём. Ветер, увидев меня, резво подбежал, остановился в паре шагов и негромко всхлипнул. Я шагнул вперёд, обнял его за шею и так, молча, мы простояли, неверное, минут десять. |