Книга Имперский триатлон, страница 8 – Алексей Урусов

— Андрей Андреевич Первозванов? — интересуется он. Хотя, думаю, это просто жест вежливости: наверняка, и портрет мой по базам нашли, и машину пробили.

— Да, я. Добрый день. Чем обязан? — улыбаюсь и протягиваю руку для рукопожатия. Он здоровается так же хмуро. Понятно, после ночной смены человек, не в настроении.

— Нам сюда, — показывает он. Иду следом за ним в парк, углубляемся буквально на десяток метров, выходим на небольшую поляну.

— Это здесь, — вновь коротко произносит неразговорчивый полицейский.

РУБИЛЬНИК!

Впечатление такое, что кто-то неведомой рукой просто переключил меня из состояния «человек» в состояние «робот».

На негнущихся ногах, мгновенно ставших деревянными, медленно приближаюсь к утоптанному, в красных следах, снегу, в центре которого лежит Чет. Точнее, я уже вижу, кто это, но даже себе самому боюсь в этом признаться, стараясь хотя бы на доли секунды отодвинуть это понимание. Его глаза закрыты, но светло-коричневые дуги над глазницами с небольшими подпалинами в центре, из-за которых его и прозвали «Четырёхглазым», создают полную иллюзию того, будто он сейчас смотрит на меня.

Старший лейтенант полиции, находящийся рядом, негромко, сквозь шум в голове, рассказывает: — Его обнаружила женщина, которая пошла выгуливать свою собаку, точнее, собака стала тянуть в сторону от тропинки, она немного углубилась, а здесь — это. Вызвала нас.

Падаю на колени перед Четом. Ему уже не помочь — жизни в нём нет. Видно, что избивали его основательно: снег вокруг плотно утоптан, всюду кровавые пятна, местами разбрызганы капли крови. Череп собаки пробит, одна из лап сломана. Ему же больно было. Что он не убежал?

— Мы все необходимые мероприятия провели. Вы его заберёте?

Понимаю, что это обращаются ко мне и согласно киваю головой.

Беру Чета на руки. Рядовой полицейский идёт впереди меня к машине с куском брезента. Зачем? Понимаю, что хочет постелить в багажнике. Отрицательно качаю головой и показываю головой на заднюю дверь. Сажусь туда вместе с Четом. Кладу его голову себе на колени. Полицейский медленно прикрывает дверь…

… — Повторите маршрут, — просит автопилот.

Я ещё раз произношу: — Домой.

Но машина вновь не трогается с места — робот не может распознать мой хрип.

Собираюсь, пару раз медленно вдыхаю и выдыхаю, и как можно отчётливее, по слогам говорю: — До-мой!

— Маршрут построен, — равнодушно звучит из динамика, и машина начинает движение.

— Как же ты так? Как же ты без меня? Как же я без тебя? Что убежал? Что не вернулся? Почему я ничего не почувствовал? А я… надо было лучше контролировать, не выпускать из поля зрения… — всю дорогу я разговаривал с Четом, гладя его окровавленную голову, а в памяти мелькали картинки его короткой жизни — от забавного неуклюжего щенка, тыкавшегося мне в руку холодным носом, до взрослого пса.

Владимир. Дом Перловых.

Въезжаю во двор Перловых. Мизинцем цепляю дверь. Она открывается. Нужно выходить. Но как выйти в мир, где нет Чета? Наконец, собираюсь. Сдвигаюсь к выходу, выношу ноги, поднимаюсь, крепко удерживая Чета на руках. Делаю шаг и замираю из-за раздавшегося за спиной щелчка: ворота на въезде на перловский участок закрываются автоматически, и доводчик плотно их зафиксировал, отделив меня от внешнего мира.

И этот щелчок сработал как генератор отключения функции «дворянский контроль»: дома я мог позволить себе быть таким, какой я есть, а не таким, каким обязан представать перед обществом.