Книга Трижды воскресший, страница 104 – Алексей Урусов

А дальше он мне сам помог. Точнее, захотел уберечь шею и сорвал шлем, используя его как щит для прикрытия от моих стрел. Часть стрел он отбивал, от каких-то уклонялся, но всё равно большая часть достигала цели. Я собирался несколькими выстрелами сорвать у него на шее или голове небольшой кусок кожи, но обратил внимание, что у него такие довольно приличного размера уши. Не сказать, что он лопоухий, но они явно больше среднего. Странно, до этого, даже при разговорах с ним, я это не замечал. Первая же стрела, летящая в ухо, попадает. Полуэктин дёргается. Но туда же бьёт вторая, и вроде даже отрывает фрагмент кожи. Ещё удачнее попадает третья стрела, которая бьёт по уху перпендикулярно, а не вскользь, как две предыдущие. Я вижу, как секундант вскидывает белый флажок, быстро подходит к Эдуарду, и осмотрев его ещё раз, поднимает флажок, подтверждая своё решение: значит, кровь пролилась.

Владимир. Дом Перловых.

Ворота нашего двора были распахнуты и представительский автомобиль, на котором сам Геннадий Алексеевич никогда не ездил, плавно вкатился по узкой дорожке.

Мы с Оксаной Евгеньевной встречали гостя на улице. Открыв дверцу авто, Геннадий Алексеевич помог выйти учителю и обратился к нам: – Екатерина, Василий, Андрей, Борис, Юлия, поздоровайтесь с учителем Ван Фэном.

Мы склонились в глубоком поклоне.

Сухонький, невысокий старичок быстро подошёл к нам, и тоже слегка наклонил голову: – Добрый день, молодые люди. Рад вас видеть. А перед Вами, Екатерина Геннадьевна, я должен извиниться за своего непутёвого племянника, который не закончил Вашу учёбу.

— Уверена, что помимо китайского языка, Вы преподадите своей недостойной ученице и тысячелетнюю мудрость китайского народа, которая поможет ей в жизни, – Катя, единственная среди всех нас одетая в традиционную китайскую одежду – ханьфу, – склонилась в низком поклоне.

Оксана Евгеньевна сделал небольшой шаг вперёд и тоже поклонилась: – Отведайте хлеб да соль. И как только Ван Фэн проглотил небольшой кусочек хлеба, ещё раз поклонилась: – Прошу в дом.

Больше мы Ван Фэна и родителей сегодня не видели, даже ужинали без них.

А вечером следующего дня начались занятия. И я понял, что китайский – никакой это не язык. Видимо, когда-то в мире возникла необходимость заполнить лакуну между административным и уголовным кодексом, и какой-то умник сидит и такой: – А давайте выдумаем такой язык, сложный-пресложный, который выучить невозможно и заставим учить тех, кто уже по административному кодексу перебрал, а на уголовный – еще не набрал. Чтобы убоялись! И раскаялись!

Китайский язык – это не просто четыре тона, хотя даже это понять русскому сложно. Точнее, в южных диалектах таких тонов, разницу между которыми мы даже не улавливали, когда Ван Фэн произносил для нас примеры, насчитывается шесть, а в некоторых – даже до девяти. Так что китайцы не говорят, а скорее – поют разными тонами: такой своеобразный рэп в исполнении полутора миллиардов солистов. А ещё – каллиграфия. Китайцы не пишут слова. Они их рисуют и тебя оценивают не только потому, насколько правильно ты написал иероглиф и насколько правильно изогнута каждая закорючка, но и по «красоте» иероглифа, которая обязательно должна присутствовать и то, насколько красиво ты машешь кисточкой, выводя на бумаге сложные построения из разной длины чёрточек, важно ничуть не меньше, чем правильность начертания.