Книга Тайна Скарабея, страница 111 – Татьяна Ван

Я замотала головой и, забыв о своей ране, прижалась ухом к груди брата.

Мертв.

В тот момент я даже не могла завопить. Не было сил. Я лишь вжалась в бездыханное тело Калверта и тихо заплакала. Каждый всхлип отзывался острой болью. Живот горел так, будто я вылила на него расплавленный металл.

— Прости меня, брат. Прости меня.

Когда истерика прошла, я с удивлением обнаружила, что рана перестала кровоточить. Думаю, мне помогло то, что я зажала ее, обнимая брата.

По телу пробежал озноб, и меня затошнило. Из-за раны я не могла нагнуться – меня вырвало кровью на собственную одежду.

Стало холодно. Потом тело опоясал жар.

Я решила добраться до кровати и перевязать живот. Кое-как доползла до нее, перехватила рану платком и снова провалилась в сон, на протяжении которого не прекращала рисовать своих любимых чудовищ. А проснувшись, поняла, что безумно хочу работать, поэтому взяла в окровавленные руки дедушкину кисточку и нашла новый холст. Обычно я заранее придумывала сюжет, а тут решила отдаться мимолетной фантазии: «Что первое придет в голову, то и воспроизведу».

Когда я окунула кисточку в черную краску и навела ее на холст, в голове будто что-то вспыхнуло. Думаю, если бы у идеи было физическое проявление, то обязательно такое – яркое, доводящее до мурашек.

Я увидела себя со стороны. Свои глаза. Свои эмоции. Свои потаенные желания.

Глаза. Я решила писать глаза мужчины и женщины. Калверта и свои, ведь мы близнецы, единое целое. Обличить в картине нашу ложь, рассказать историю от рождения до неминуемого конца. Мужчина прятался за женщиной, женщина спасалась в мужчине.

При этом картина очень сильно напоминала меня в жизни – отец, Тео и Камилла видели только мои глаза. Нижняя часть была для них скрыта тканью. На картине же я и вовсе отказалась от прорисовки рта. Глаза… Зеркало души.

* * *

Когда я взялась за свою последнюю картину, мне оставалось жить несколько дней. И я это знала. Не знала лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы моей души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.

Мое тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки выглядывали из-под них.

Мне было всего девятнадцать.

Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Я макнула инструмент в черную краску, а после коснулась холста – нарисовала первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.

Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.

Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.

В тесной комнате, кроме меня, был еще мой брат. Брат, который уже не дышал.

Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – я работала до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность ткани напоминала мурашки.