Книга Ромашка для Горыныча, страница 34 – Юлианна Клермон

— Что тебе надо, Горин? Чего ты ко мне пристал? — выталкиваю из себя последнюю трезвую мысль.

На глаза, помимо воли, наворачиваются, слёзы. Становится так горько и обидно! Когда воюешь с кем-то, всё кажется намного проще, но воевать с самим собой практически невозможно. Можно обмануть кого-то другого, но как обмануть себя?

Горин всё это время молчит, только склоняется ниже и ниже… И вот уже наши глаза на расстоянии всего нескольких сантиметров, а носы уже практически касаются друг друга.

— Я и сам не знаю, ромашка, почему так залип на тебе, — выдыхает практически в губы, и я не понимаю, что происходит дальше.

Всего на секунду закрываю глаза, не выдержав нахлынувшей слабости, а когда открываю, осознаю, что совершила ошибку. Я упустила ситуацию. Губы мажора всего в миллиметре от моих, и я уже ловлю его дыхание.

Что-то внутри меня дрожит и разбивается, позволяя Горину окончательно сократить расстояние.

Моих губ будто касаются крылья бабочки. Очень нежно, едва ощутимо. Я вздрагиваю, глаза закрываются сами собой. Затаив дыхание, ловлю абсолютно новые ощущения. От каждого нового прикосновения меня как будто бьёт током, но эти разряды такие сладкие, такие желанные. В голове разливается вакуум. В уши будто ваты наложили, ничего не слышу — только очумело бьётся пульс, и сердце трепещет, как пойманная птица. И так хочется податься вперёд, чтобы быть ближе, ярче, слаще…

Ощущаю руки Горина на своей талии. Он крепко прижимает меня к себе, а я скольжу ладонями по твёрдой накачанной груди, касаюсь открытой шеи и провожу пальцами по коротким волосам на затылке.

Дыхание срывается, когда поцелуй становится глубже, и на смену нежным прикосновениям приходят более требовательные, настойчивые, страстные. Я хочу этого… Давно хочу… Горячий, сладкий язык скользит в рот, и я его впускаю. Кто сказал, что нельзя… Почему?.. Не помню… Не я…

С моих губ срывается тихий протяжный стон, и я слышу в ответ судорожный вздох.

По щеке к уху и шее росчерком молнии скользит дорожка коротких, обжигающих поцелуев. И я тону, тону в этих ощущениях. После каждого касания во все стороны бегут миллиарды мурашек, и меня уже реально трясёт. Всё внутри будто закручивается в спираль, тугую пружину. Я вся как пружина. Попробуй скрутить ещё туже, и я зазвеню, тресну, лопну и рассыплюсь на сотни маленьких осколков.

И пусть! Пусть так и будет. Меня итак уже нет. Я — огонь, я — искры пламени, я — кипящая вулканическая лава…

— Совсем обнаглели, бесстыдники! — в уши внезапно врезается противный старушечий визг. — Хоть бы людей постыдились! Ночи вам мало? Так теперь и посерёд бела дня разврат устраиваете?

Я резко трезвею и открываю глаза.

Господи, помилуй, что я творю? Нет, нет, нельзя!

— Егор, стой, стой! — собираюсь с мыслями и упираюсь ладонями в твёрдую грудь.

Он будто не слышит, снова касается губ, и меня едва не накрывает повторно. Кручу головой, уворачиваюсь.

— Нет, нельзя! Стой!

— Ромашка, ты просто охрененная! — хрипло шепчет он.

— Остановись! Стоп! Хватит! — уже буквально кричу.

Наконец, Горин отрывается от меня. Смотрит в глаза, а у самого взгляд тёмный, пьяный.

— Ты нереально кайфовая, — шепчет, а глаза так и шарят по мне. — У меня от тебя крышу напрочь сносит.

Сглатываю. Знал бы ты, Егор, как у меня её сносит… Но нет! Запрет! Табу!