Книга Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня, страница 252 – Тахира Мафи

Уорнер напряженно дышит. Еще крепче сжимает рукоятку пистолета. Пожалуй, это единственные признаки того, что слова отца возымели на него какое-то действие.

— Сколько раз, – продолжает Андерсон, – ты грозился убить меня? Сколько раз я просыпался среди ночи и видел, что ты – тогда еще маленький мальчик – решил убить меня во сне? – Он наклоняет голову вбок. – И сколько раз, – тут его голос становится громче, – тебе удалось довести дело до конца? Сколько раз ты плакал, извинялся и прилипал ко мне, как какой-то помешанный…

— Заткнись, – говорит Уорнер, так тихо и так спокойно, что становится страшно.

— Ты слаб, – снова презрительно сплевывает Андерсон. – Ты жалок и сентиментален. Ты не хочешь убить своего собственного отца? Боишься разбить свое несчастное сердце?

Я вижу, как напряглись мышцы на лице и шее Уорнера.

— Стреляй в меня, – говорит Андерсон, глаза его пляшут, они светятся от смеха. Ему, оказывается, все это весело. – Я сказал – стреляй в меня! – кричит он. Потом тянется к больной руке Уорнера и хватает его за раненое место, выкручивая ему руку так, что Уорнер начинает хватать ртом воздух от невыносимой боли. Он часто моргает и изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать. Я вижу, как чуть заметно задрожала его рука, сжимающая пистолет.

Андерсон отпускает сына. Отталкивает его от себя с такой силой, что тот чуть не теряет равновесия. Лицо Уорнера бледное как полотно. На бинте перевязи проступает кровь.

— Одна только болтовня, – качает головой Андерсон. – Только слова, и ничего больше. Ты меня расстраиваешь, – говорит Андерсон, лицо его искажает отвратительная гримаса. – Меня уже тошнит от тебя.

Я слышу отчетливый и резкий хлопок.

Андерсон отвешивает сыну пощечину, причем с такой силой, что Уорнер невольно покачивается. Впрочем, он и без того ослаб от потери крови. Но при этом он не произносит ни единого слова.

И не издает ни звука.

Он просто стоит, терпит боль, часто моргает. У него крепко стиснуты зубы, но он совершенно бесстрастно смотрит на своего отца. Сразу и не скажешь, что он только что получил оплеуху. Только на щеке краснеет пятно, заходящее на лоб и висок. И крови на бинте стало больше. Странно вообще, как он еще держится на ногах.

Он продолжает молчать.

— Ты снова будешь мне грозить? – тяжело дыша, спрашивает Андерсон. – Неужели ты решил, что сможешь защитить свою маленькую подружку? Ты полагаешь, что я прощу тебе твою страстную влюбленность и позволю разрушить все то, что я выстраивал столько лет?! Все, над чем я так старательно трудился? – Андерсон уже не целится в меня. Он на время забыл обо мне и теперь прижимает ствол пистолета ко лбу Уорнера, вертит им по его коже и добавляет: – Неужели я так ничему тебя и не научил? – орет он. – Неужели ты у меня ничему не научился…

Но то, что происходит потом, я объяснять не берусь.

Я только сознаю, что моя рука находится у него на горле. Я прижимаю его к стене. Меня охватывает жгучий, слепой и всеобъемлющий гнев. Мне кажется, что у меня горит мозг, превращаясь в пепел.

Я сжимаю пальцы.

Он задыхается. Хватает ртом воздух. Пытается вывернуться, отчаянно машет руками. Его лицо становится пунцовым, потом покрывается синими и лиловыми пятнами, и мне это нравится. Я просто наслаждаюсь этим чудесным зрелищем.